Я знаю, что я хороший. Знаю, какие слухи ходят обо мне, и не беру их к сердцу: они, как тараканы на свету, исчезают при первых же успехах обсуждаемого Х. Я знаю, что я не боюсь жизни. И знаю, что мало времени. И знаю, что мучительно искал заполнения той пустоты, которая образовалась с гибелью жены. И буду вечно помнить ее. (…) Я искал любовь, я лихорадочно искал, объездил города и городишки. Смотрел на улицах, в метро. Ты все поймешь, если прочтешь 2-й номер "Литучебы" за этот год (1984. - С. К.), где есть моя статья об этом. Началась иная жизнь, и мне нужна новая точка отсчета, и жить не любя я не хочу, не умею".
Штрихи к портрету художника
К моменту нашего знакомства ему было 37 лет, но выглядел он, пожалуй, постарше. Коля был невысоким, примерно 1 м 70 см, крепким человеком с очень интересным лицом. Это было лицо закаленного бойца с жизненными обстоятельствами. Особенно запоминались пронзительные синие глаза. Человек он был подвижный, энергичный - просто живчик, телосложением напоминал футболиста. Кстати, футбол и был его любимым видом спорта.
В детстве и юности, по его рассказам, Николай был классным вратарем. В нем чувствовался большой опыт по части драк - вырос он на окраине, в "городской слободке", а тамошним пацанам без такого опыта было просто не выжить. Наверное, поэтому он так легко заводился и мог "вписать" любому - как-то вдруг, без паузы, если его что-то всерьез задевало. Но при этом всегда по-настоящему великодушен и отходчив. И физически, и морально всегда был готов защитить того, кто слабее - для него это было святое. Пояснял: "Так нас воспитывали". Позже я еще вернусь к этой теме.
Надо сказать, я никогда - ни до, ни после - не встречал таких глаз, как у Шипилова. Они были не просто пронзительными. В них всегда пульсировало какое-то не то напряжение, не то боль, не то беспокойство, билась какая-то тень - как бьется о стекло маленькая птица. Именно потому в них трудно было смотреть долго - ты напрямую сталкивался там с этим "нечто". И только теперь, мне кажется, я понял, что это было. Это были глаза человека с открытым, распахнутым зрением. Можно смотреть, а можно - видеть. Это были видящие, зоркие глаза художника, находящегося в непрерывном творческом горении. Он вглядывался не умом, а всем своим существом куда-то в сердцевину, в природу явлений. Так порой смотрят кошки. Природные мистики, они видят мир глубже и объемнее человека - чуют землетрясения, различают дурных и хороших людей, могут по загадочным приметам найти свой дом за тысячи километров, ориентируются во тьме. Вот такой странный, острый взгляд был и у Шипилова. Только он смотрел как человек, художнически, с исканием, с вопросом. Не знаю, сознавал ли сам Коля, как сильно он отличается от остальных людей в их будничном полусонном состоянии. Большинство людей живет как бы машинально, не используя в повседневности свой чудесный аппарат осознания, чувствования мира. Коля жил по-иному. Он всегда думал, чувствовал, ощущал на полную катушку - потому что горел. "И упал я, сгорел, словно синяя стружка от огромной болванки с названьем народ" - это ведь результат непрерывного прижизненного горения. А это не фунт изюму. Это - вся жизнь в жертву, на алтарь творчества. "Сытый голодного не разумеет", - любил повторять Николай. Но он не навязывал никому своей правды, спокойно принимая тот факт, что у большинства совсем иной жизненный опыт, что им не до того, что они живут не в стихии поиска, не в бытии, как он, а в быту, в повседневности, что "меньше горя видели", как он выражался. Он людей никогда не судил, принимая их такими, какие они есть. Но именно поэтому так ценил "своих". "Свои" - это ближний круг его друзей. Те, кто его понимали и принимали целиком.
Еще одна черта: порой он казался человеком, внутренне очень одиноким, до тоски, до "сиротства", так он это называл. Живя на людях, всегда окруженный толпой друзей, всегда - центр и душа любой компании, "всюду званый гость, всюду в стенку гвоздь", он часто уставал от общения, уходил в себя. Но - парадокс - при этом физически и даже метафизически он не переносил долгого одиночества.