А как-то чуть ли не с порога моей комнаты в "Знамени" Передреев обратился ко мне со словами:
- Какое замечательное стихотворение прочитал нам вчера Коля Рубцов! Вот послушай:
За всё добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся любовью…
Его восторженная речь о Рубцове затянулась, и я кивнула в сторону стула, но он отмахнулся:
- Да нет, внизу меня ждет такси… Я заехал только поделиться…
И в дальнейшем он всегда говорил о стихах Рубцова и его исполнении их под гармошку только восторженно. Он был первым, кто откликнулся на дебют Рубцова в столице - книжку "Звезда полей", и первым, кто отметил особенность его стихов: "продолжение традиции русских поэтов, для которых тема родины всегда была главной", чувство радости и боли за нее, тютчевское отношение к миру природы, "философское освещение темы "природа и человек". Первый печатный отклик на поэтический сборник Рубцова был и первым выступлением Анатолия на критическом поприще.
О первом посещении "Знамени" Рубцовым подробно рассказал в своих воспоминаниях Куняев, он же подготовил к публикации подборку его стихов, которая открывалась получившими вскоре широкую известность стихами "В горнице моей светло… " И мне посчастливилось познакомиться с Рубцовым как автором "Знамени".
После гибели Рубцова меня не раз просили поделиться впечатлениями о встречах с ним, но я неизменно отказывалась, так как виделись мы не часто, при разговоре он был больше молчалив, замкнут, редко улыбался. И всё же вот то немногое, что осталось в памяти.
Итак, был Рубцов крайне немногословен. Это поэтессе Ларисе Васильевой посчастливилось часами разговаривать с поэтом по телефону, о чем она дважды упоминала на вечерах его памяти. Мне, к сожалению, не повезло. Каких-либо суждений Рубцова о жизни, о поэзии, о друзьях мне услышать не пришлось.
Однажды он пришел в мою редакционную комнату и, хотя там никого больше не было, молча вручил мне вчетверо сложенный и без того небольшой клочок бумаги - записку: "Соня! Не могла бы ты одолжить меня тремя рублями?" Он и после не раз обращался с такой же просьбой, уже без записок. Долг, как бы ни был мал, всегда аккуратно возвращал. А как-то, когда я шла из столовой Литинститута, сидевший в вестибюле за журнальным столиком Рубцов бросил, как мне показалось, дерзко, с вызовом: "Соня, дай рубль!" Я, показывая ему кошелек, сослалась на отсутствие денег.
- Ну и не надо, я только хотел тебя проверить: дашь или нет.
"Столько раз брал взаймы и вдруг решил проверить", - подумала я с обидой. Но, вернувшись к себе и почувствовав неловкость - просил-то он всего один рубль! - выгребла все содержимое кошелька и крикнула ему, перегнувшись через перила второго этажа: "Коля, а тебя устроит мелочью?" "Конечно, устроит!" - и он стремглав, перепрыгивая через несколько ступеней, буквально взлетел на второй этаж.
По долгу службы я располагала небольшими суммами казенных денег, и потому ко мне нет-нет да и заглядывали, чаще других, молодые поэты, чтобы немного "стрельнуть". Сейчас, по прошествии лет, мне показалась любопытной величина займа. Так, Соколов просил всегда десять рублей и всегда аккуратно возвращал. Передреев никогда с денежными просьбами ко мне не обращался. Куняев довольствовался тремя рублями, а однажды вернул долг дважды, обвинив меня в забывчивости. А ведь три рубля по тем временам были не такой уж малой суммой, если учесть, что батон белого хлеба стоил 13 копеек, килограмм картофеля - 10, обед в столовой Литинститута - 50-60, экземпляр газеты - 4, сборник стихов Передреева - 7, а "Звезда полей" Рубцова - 15 копеек. Сам же Рубцов, как мы видим, довольствовался порою и одним рублем. Для полноты картины добавлю услышанное как-то признание одного поэта: "Мне Евтух дал сто долларов!"