В своем письме Передрееву из Коктебеля я, рассказав о тамошнем житье-бытье, упомянув о своем обгоревшем носе, посвятила его и в толки o статье. Но в ответном письме он ограничился лишь словами: "Как твой нос?… Наверно, тебе его окончательно ободрали из-за меня?"
К сожалению, пишущие о Передрееве обходят молчанием его статьи и даже не упоминают о них, за исключением, если не ошибаюсь, только Г. Ступина - всё в той же статье "Ты, как прежде, проснёшься, поэт… " он уделил несколько строк общей реакции на статью "Читая русских поэтов": "Передре-еву не простили и блистательного, проникновенного, сделавшего честь любому критику анализа и точной - с высоты всей русской поэтической традиции - оценки творчества Б. Пастернака… "
В посмертную книгу "Лебедь у дороги" вошли еще две статьи: "О времени или о себе" (впервые "ЛГ", 7.10.1970, N 41) и неоконченная "Два пророка". К сожалению, в книгу не попали статья "Мир поэта", опубликованная в "Дне поэзии" за 1969 год (и перепечатанная затем в N 1 за 2007 год "Нашего современника" в связи со 170-й годовщиной гибели Пушкина), а также интервью о Некрасове ("Вопросы литературы", 1971, N 11).
Для Передреева неотъемлемой частью служения поэзии были и его беседы - по сути, мини-лекции, содержание которых воплощалось затем в его статьях. Но чаще он вступал в беседу просто из желания разделить с собеседником чувство восторга от "пленительной сладости" стихов, предполагая, что это чувство доступно всем. Тщетно ссылалась я на слова Белинского (понимание поэзии - такой же редкий дар, как и поэтический), - Передреев, по справедливому замечанию Г. Ступина, "мог без конца говорить со всяким, весь открываясь, может быть, даже слишком выговариваясь… Геннадию Ступину вторит Сергей Агальцов: "О стихах Анатолий Передреев мог ярко, неподражаемо, свободно цитируя любимых поэтов, говорить часами - в домашней беседе, по телефону, днём и ночью - когда и где угодно". (Как-то он пригласил Кожинова и меня в ЦДЛ "обмыть" очередную публикацию и, едва мы заняли столик, начал читать нам статью Петра Палиев-ского "К понятию гения", время от времени бросая на нас восторженные взгляды. И я, и тем более Кожинов читали эту статью ранее, читал ее и Передреев, но ему хотелось еще раз испытать чувство восторга от ее содержания и разделить это чувство с нами. И мы охотно слушали ее вновь, поскольку читалась она с большим воодушевлением, заинтересованно, а потому и казалась более яркой, убедительной.
Тарелки с едой уже давно стояли на столе, а Передреев всё продолжал читать, но и окончив, еще долго толковал содержание статьи, хвалил ее автора, в чем его от души поддержал Кожинов.) Передреев служил поэзии преданно и бескорыстно, то есть нисколько не заботясь ни о своем месте на Парнасе, ни о житейском благополучии. Покидая, примерно в конце 1963 года, "Знамя", Куняев предложил в свои преемники Передреева, и руководство журнала согласилось с ним. По перестроечным меркам это должно выглядеть как истинное ЧП. Ведь "Знамя" имело ста-
тус "общественно-политического и литературно-художественного журнала", а новый зав. отделом поэзии не был членом ни партии, ни Союза писателей, не имел ни диплома, ни опубликованных сборников стихов. К слову, почти все рядовые сотрудники в отделах критики, прозы и даже такого актуального отдела, как публицистика, были беспартийными. Да и от отдела поэзии ждали скорее стихов на гражданские темы, особенно к знаменательным датам.
Зав. отделом поэзии, несмотря на громкое название, представлял отдел в единственном числе и выполнял много рутинной работы, особенно с графоманами. Не обходилось и без трудностей в отстаивании своего мнения. Мне не раз приходилось становиться свидетельницей довольно бурных споров Куняева, а затем и Передреева с начальством. Один из таких споров достиг особенного накала. Так, войдя в кабинет первого заместителя главного редактора, я увидела крайне возбужденного Б. Л. Сучкова, готового, казалось, испепелить гневным взглядом довольно спокойного Передреева.