Голос первой любви моей — поздний, напрасный —
Вдруг окликнул, заставил на миг замереть
И звучит до сих пор обещанием счастья...
Голос первой любви, как ты мог уцелеть?
На следующем стихотворении из этого ряда остановлюсь особо. Оно тоже навеяно разрывом с любимой, но только навеяно: идея его значительно глубже, в нем, на мой взгляд, ключ к пониманию творчества поэта первых послевоенных лет.
Начинается стихотворение с обращения — к кому, не трудно догадаться:
Вот человек — он искалечен,
В рубцах лицо. Но ты гляди
И взгляд испуганно при встрече
С его лица не отводи.
Он шел к победе, задыхаясь,
Не думал о себе в пути,
Чтобы она была такая:
Взглянуть — и глаз не отвести!
Победа здесь осмысливается не как финал кровопролитного сражения, а как условие предстоящих деяний победителей. Деяний, коими будет красна и величественна она, Победа. И значит — Держава! В самом деле, много ли будет радости от Победы, если и после нее еще долго останутся лежать в развалинах города, а деревни из последних сил будут убиваться на одичавшей вконец земле? Знаю: на фронте не было солдата, который не связывал бы грядущую победу со счастливой жизнью после войны. Слишком дорогую цену платили солдаты и народ в целом за Победу, чтобы согласиться на меньшее.
Едва отгремели последние залпы и фронтовики вернулись домой, в стране стал набирать силу энтузиазм созидания, восстановления разрушенного. Все — почти все — понимали, что хорошая жизнь не свалится манной небесной на головы. Ее, хорошую-то, надо было еще “сбить-сколотить”, как колесо в известном присловии, чтобы сесть да и поехать; “сбить-сколотить” своими руками, которым предстояло еще “привыкнуть к топору, как к пистолету”.
* * *
А может быть, и хорошо, что все сложилось так, а не иначе. Теперь уже ничто не держало его в Белозерске. И он едет в Ленинград, оформляется на второй курс университета, знакомится с поэтом-фронтовиком Михаилом Дудиным, показывает ему свои стихи; тот, восхищенный, тащит их в издательство, горячо рекомендует к изданию, сам берется выступить в качестве редактора...
И — о чудо! — книжка вскоре выходит — маленькая, правда, карманного формата (в стране не хватало бумаги), выходит под символическим для него названием “Третья скорость” — на танке это самая стремительная скорость — скорость атаки.
О молодом поэте-танкисте в литературных кругах Ленинграда заговорили с уважением и надеждой: талант! Сергей был принят в Союз писателей, получил комнатенку в коммунальной квартире, к нему приехала мама... Радовался, конечно... Но понимал, что благодушествовать рано. По-прежнему много писал. В основном о войне... Но журналы такие стихи принимали уже неохотно. А литературные критики откровенно требовали от писателей переключения с военной тематики на мирную. Сергей не оспаривал это требование. С заметным оттенком грусти и одновременно с чувством исполненного долга он написал: “Но кончается век солдат,/ Начинается век мастеров”.
Потянуло в родные края, в деревню. “Стосковались ноги до смерти/ По дороге полевой”. А кроме того, была надежда, что встречи с земляками помогут ему забыть о том, что было, вернуть душевное равновесие. Именно этой надеждой продиктованы были строки:
Ты любовь не зови,
Коль ушла она прочь от порога.
От несчастной любви
Есть отличное средство — дорога.
В Вологду он приехал осенью 1947 года. Вологжане уже знали о нем как о поэте-танкисте, белозерском парне, воевавшем на Волховском фронте. Слышали и о его первой книжке стихов, о хороших отзывах о ней. Не удивительно, что молодежь, в первую очередь студенты пединститута, очень хотели встретиться с поэтом-земляком.
И он пришел. Самая просторная аудитория (актового зала в институте не было) не могла вместить всех желавших видеть и слышать поэта; те, кто зевнул, гнездились на подоконниках, тянули шеи в проеме распахнутых дверей. Мы с Валерием Дементьевым*, тогда второкурсники, устроились за занавесками маленькой сцены, на которой, один, мужествовал, “исповедовался” наш друг Сережа Орлов. Запомнилось: голос его за годы войны огрубел, в интонации, в жестах появилась уверенность, достоинство человека, знающего себе цену. Сдержанно, с дрожью в голосе он читал:
Я, может быть, какой-нибудь эпитет —
И тот нашел в воронке под огнем.
Здесь молодости рубежи и сроки,
По жизни окаянная тоска...
Я порохом пропахнувшие строки
Из-под обстрела вынес на руках.
Аудитория буквально взрывалась рукоплесканиями, студенты готовы были ринуться на сцену, чтобы расцеловать Сережу — и как поэта, и как вчерашнего фронтовика, чудом выжившего. Слишком свежа была еще память о войне... Левая щека поэта, обгоревшая и едва затянувшаяся синей кожей, рука, скрюченная после операции, напоминали им отцов, братьев, не вернувшихся с войны или вернувшихся, но калеками...