Кучеренко, меткий стрелок, ловил момент, когда представится возможность ударить по гусеницам. Он выпустил три заряда, и танк, в который он целил, остановился. Однако, дернувшись всем корпусом несколько раз, все-таки неуклюже пополз. Кучеренко еще выстрелил и перезарядил ружье. Он не промахнулся: танк пополз, как раненый хищный зверь, и, расстелив перед собой гусеницу, остановился теперь окончательно.
— Бей по фрицам! Бей их!.. — крикнул Кучеренко.
Не успел он прокричать до конца, как я тут же нажал на курок автомата и дал очередь по вражеским танкистам, выпрыгнувшим из подбитой машины. Они растерянно метались, пытались отстреливаться из автоматов и пистолетов, стремясь скрыться в дыму. Но пули отыскивали их.
Внезапно танк, самый крайний справа, резко повернул и попер прямо на наш окоп. Это был “тигр”. Кучеренко выстрелил по нему, целясь в смотровую щель, но танк продолжал напирать, жутко взвывая дизелями и поднимая тучи пыли. Не отрывая глаза от мушки, Кучеренко крикнул сорвавшимся голосом:
— Гранаты!..
Противотанковая граната была наготове. Я сдвинул предохранительную планку и метнул в “тигра” что есть силы. Но на какую-то долю секунды поторопился и гранату малость не добросил. От взрыва тряхнуло окоп. “Тигр”, окутанный чадом, неумолимо приближался. В эту минуту он показался громадным чудовищем. Второй гранатой я не успел воспользоваться: взрывной волной меня отбросило к стенке окопа. Ослепленный, сквозь страшный грохот услышал только голос Кучеренко:
— Ложись!
Я упал на дно окопа. Чем-то ушибло. “Ружье, видно”, — проскочило в сознании. Было неимоверно душно и темно. Над головой адский скрежет и звон. Вот она, могила... Вот она, смерть... Сразу вспомнились рассказы о заживо погребенных. Что-то навалилось на плечи. Догадался: земля. “Утюжит”, видно, сволочь, зароет нас... Задыхаюсь, но мозг работает. Проклятый чад... Как там Кучеренко? Знаю, что он в окопе, но не поверну языка, словно он прикипел. Ударило пo голове — все еще земля падает. Сейчас скребанет железом... Еще толчок, как будто кто-то стукнул молотком по макушке. Все ужасно дрожит. Но сознание меня не покидало. Значит, живой. Но какой я теперь? Вот, кажется, земля надо мной уже не содрогается, как прежде, хотя в голове стоит страшный звон. Потом стихает и он, немного легчает. Во рту горько и сухо. Наверное, от выхлопных газов...
Наконец, вижу свет! Пытаюсь размять затекшие плечи, подвинуть куда-нибудь ногу... руки. И не могу. Чувствую, что кто-то есть рядом. Кто ж, как не Кучеренко, думаю. И действительно, сбросив последние комья земли, он трясет меня и со скупой улыбкой произносит вразумительно и бодро:
— Ну что, брат? Очухался мало-мальски? Главное, что уцелели мы! Живые! Moгло быть и хуже... Остальное — до свадьбы заживет... Жаль, что ружьецо наше накрылось, — сказал он. — Ствол погнуло. Не поместилось в окопе. Наискосок только успел приткнуть. Все же задел чертов “тигр”.
Я отряхнулся и протер рукавом глаза, еще не веря в свое спасение. Страшные отпечатки гусеничных лап врезались не только в землю, но и в душу. Ни окопов, ни брустверов — все перемешано. “Да, было дело”, — подумал я и, глядя на подбитые танки врага, горько произнес:
— Где ж тот “тигр”, гадюка? Ушел, наверное. И никто не сразил eго.
— Как не сразил? — откликнулся сосед, мой друг Петров.
Я обрадовался, что он жив, что вижу его... А он продолжал, вздохнувши:
— Угрохали подлюку. Вы eго только подбили, а Ильюшин со второго отделения угрохал на веки вечные. Вон стоит — хобот воткнул в землю.
— Живой он? — вдруг вырвалось у меня.
— А как же, живой, конечно, — уверенным тоном ответил Петров. — “Тигр” проутюжил вас и рванулся дальше, в наш тыл — давить пехоту. Вот тут-то Ильюшин и врезал ему в зад бронезажигательным.
Я оглянулся и увидел тот самый “тигр”. Броня его вовсю чадила. Это была уже мертвая броня...
Я смотрел на синее небо. А для кого-то оно было закрыто навсегда. Кучеренко сидел без пилотки. “Сорвало взрывной волной, как и мою каску...” — подумал я. На широкой ладони напарника переливалось золотом спелое жито.
— Хлебушко наш! Кормилец... — задумчиво произнес Кучеренко, с любовью перебирая пальцами зерна и осторожно сдувая сор.
Из повести “ЗА ОДЕРОМ”
Переправа
Б ыло совершенно темно, когда мы подтянулись и построились повзводно,
отойдя от Одера. Догадывались, что где-то разлив его не такой широкий. Там, вероятно, и будем форсировать. В том, что будем форсировать, никто не сомневался.
Поначалу несли на себе пулеметы. Потом командир роты, к которой мы были приданы, договорился сдать их в хозвзвод.