— Что ты никак не проснешься? Тут по нас бьют снаряды, а ты спишь.
“Так это снаряды, — думаю. — А снилась гроза...” Но вот разрывы снарядов прекратились, а приснившийся сон все еще не выходил из головы. Все так отчетливо представлялось. Не утерпел и спросил пожилого солдата, окоп которою примыкал к нашему:
— Какое сегодня число?
— Двадцать четвертое апреля, — сказал он.
— Да я вот такой сон видел...
И рассказал о нем.
— Да, сон неважный, брат, — сказал солдат. — Как бы в ногу тебя не ранило...
Двое моих товарищей по расчету тоже не одобрили этот сон.
Мы окопались чуточку сильнее, С ночи, когда взяли рубежи, уставшие, отрыли мелкие окопы. Да еще попался исключительно твердый грунт, много камня, корней...
Враги не дают покоя. Все время пытаются через контратаки прорвать наши позиции. Им так или иначе нужно где-то прорываться, потому что напирают на них наши войска. Все это неподалеку — там наша артиллерия, танки, авиация. Там такое идет светопреставление! От непрерывного тяжкого гула дрожит земля... В небе не умолкает рев самолетов. То и дело идут воздушные бои наших истребителей с “мессерами”.
А нас здесь так мало... Чувствуя свое превосходство, немец напирает. Пулеметный и автоматный огонь не дает высунуть голову из окопа. Шипят мины...
Связной, появившийся в критический момент, сообщил, чтобы мы сворачивались. Это был единственный выход.
Маскируясь, мы вытащили свой пулемет и коробки с патронными лентами. Ушли в безопасное место.
Вокруг лес. Здесь к нам присоединились два пулеметных расчета и с десяток автоматчиков. Создалась группа — человек тридцать солдат, опаленных непрерывными боями, валившихся с ног от усталости и бессонницы, но по-прежнему готовых сражаться с врагом, потому что по-другому нельзя. Замены не было. Воевали остатки рот...
Хоть и говорили, что дивизия обескровлена и должна уйти на отдых и пополнение, но проходили дни и ночи в сражениях...
Технику все время подбрасывали. Людей — нет. Зато как закалены мы были последними боями!
Нашу группу перебрасывают на другой участок. Идем вдоль переднего края. Часто попадаются вековые дубы, вязы, сосны с красиво изогнутыми стволами. Среди такого разнообразия деревьев — всякие беседки... Места необычные, просто сказочные. Кто-то сказал: “Это дачи самого Геринга. Здесь он охотился”.
На пути необычные овраги, обрывистые кручи, заросли диких кустарников. Как где-то на юге... Предчувствие чего-то неведомого и рокового... Никогда не было столь угнетенного состояния. Бывало, конечно, всякое. Но почему-то в эти минуты душа замирала в ожидании чего-то непоправимого...
Группа наконец подошла к тому месту, где все почувствовали, что здесь развернется бой. И, вероятно, последний... Несколько сосен рядом, а за ними обрывистый спуск.
Пулеметы новые, по пять коробок на расчет. Многовато... Связываем ремни друг с другом и спускаем на них пулеметы. Напряженная тишина.
Но только успели ступить по дну балки, как застучали автоматы и пулеметы врага. Разворачиваться нам со своими пулеметами, чтобы вести бой, не позволяло место. Но мы не растерялись. Солдаты были научены горьким опытом. Часть из них открыла ответный огонь из автоматов и двух “ручников”, давая возможность пулеметчикам выбраться наверх и там закрепиться. Оставаться внизу — равносильно гибели.
Ведя массированный огонь, наши солдаты несколько присадили врага. Наш расчет выбрался из проклятой балки и тут же начал окапываться возле обрывистого спуска. Как нарочно, со мной не оказалось походной лопатки. Не заметил, как где-то затерялась, а она сейчас спасала жизнь. Оглядываюсь осторожно и вижу почти рядом убитого бойца, сбоку лежит его лопатка. Схватил я ее и стал быстро отрывать окоп, наверстывая упущенное...
Таким образом мы укрепились. Получилось у нас что-то вроде “пятачка”. Мы держались на нем. И как держались!
Немец напирал — атака за атакой. А мы — в заслоне. Для того сюда и перебросили нас в спешном порядке, едва рассвело.
...К десяти часам утра от прежней группы осталась горсточка солдат. Из трех станковых пулеметов уцелел только один наш — “горюнов”. Обожженные пулями, осколками, мы отбивались гранатами. Никакой надежды на подмогу не было. Один за другим были убиты два моих товарища из расчета. Очередь оставалась за мной...
Немцы, вижу, подкатывают 75-миллиметровую пушку (обнаглели как!) и нацеливают на наш рубеж. А на нем я один живой. И кто-то стонет из тяжелораненых... Нажимаю на спуск. Последняя лента. Но пули бьют по щиту орудия, вся прислуга его под надежной защитой. До пушки не больше 80—100 метров. Между нею и мной — впадина. Отчетливо слышу резкие выкрики врагов. Сжав окурок в зубах, смотрю прямо на жерло. “Конец сейчас”, — думаю. Жду с замершим сердцем. Не минуты проходят, а — вечность...