Уже подъезжая к дому, он решил никому ничего не рассказывать и Павлу не писать, чтоб не разболтался в письмах ненароком. “Пусть все останется между нами, отец!”
III
Д альше Смоленска на запад поезда не шли, — дальше был фронт, и все
прибывающие воинские эшелоны и грузы доставлялись к фронту автотранспортом. Кое-как, наспех восстановленное железнодорожное хозяйство не выдерживало интенсивной нагрузки приходящих и уходящих составов. Путейский станционный хаос, вызванный жестокими боями в городе, исправить за короткий срок невозможно.
Эшелон с противотанковым истребительным дивизионом при переходе на запасный путь сошел с рельсов. Ему предстояла разгрузка. Но до разгрузки дело не дошло. Состав требовалось поставить на рельсы. Прошел слух, что только к утру другого дня дивизион тронется в путь.
Старший сержант Забегалов Феофан Васильевич не узнал своего города. Кучи битого кирпича. Разрушенные, полуразрушенные дома с зияющей пустотой окон, оскверненные храмы — все исковеркано, изуродовано, уничтожено. Отсюда, из Смоленска, в июле сорок первого он призывался. Казалось бы, воевал Феофан Васильевич далеко, на Волховском фронте. Там получил ранение, затем — госпиталь, потом — Гороховецкие лагеря — артиллерийский полк. И вот военная дорога привела его в родные места. Сам он не городской, из деревни, до которой отсюда рукой подать.
Еще из Гороховца, как только освободили эти места, он писал домой, но ответа не получил. Длительная оккупация края, кто знает, могла закончиться трагически для его семьи. У Феофана Васильевича болела душа от печали — неизвестности. “Сама судьба посылает мне возможность навестить семью. Сама судьба”, — размышлял Феофан Васильевич. Он был верующим человеком и при случае осенял себя крестом, чтобы никто не видел, храни Бог, иначе товарищи засмеют, а старшие чином накажут. В стране сплошного атеизма религия носила ругательный характер, а верующие наказывались, особенно в армии. Сейчас он тоже перекрестился, прежде чем постучаться до командира. “Может, отпустит, проявит человеческую милость. Войдет в мое положение”, — размышлял Забегалов, останавливаясь перед вагоном, в котором находился комбат. Рядом возились ремонтники, рихтовали путь.
Старший лейтенант Откосов встретил его милостиво. Тут же попросил подбросить дровишек в буржуйку из кучи в углу. Комбат был молод и даже щеголеват для военного времени. Он завтракал с водочкой прямо на нарах, только спустил ноги в начищенных хромовых сапогах.
— Выпить хочешь, Забегалов? — спросил он, когда сержант справился с дровами.
— Я, собственно, право... — растерялся Феофан Васильевич, не зная, как поступить в таком случае. Ему ни разу не приходилось выпивать со старшими по чину. Пока он мялся, Откосов налил в граненый стакан, протянул ему:
— На, выпей, ты же не красная девица... Ну вот, а теперь докладывай. По логике, к командиру выпить не приходят. — Он протянул ему кусок американской ветчины на ломтике хлеба.
— Я, товарищ старший лейтенант, не выпить, я к вам по личному делу.
— Дело назрело? — улыбчиво спросил командир, не слезая с нар. Такой полушутливый тон старшего начальника Забегалову нравился. “Значит, командир в игривом настроении и с ним легко договориться”, — подумалось ему.
— Назрело, товарищ старший лейтенант... Можно мне побывать дома? — не сказал, а выдохнул он.
— Где, где? — недоуменно спрашивал Откосов. — Какой дом, откуда?
— Я здешний, смоленский, в четырех километрах моя деревня, — торопливо выговаривал слова старший сержант, убавив на всякий случай расстояние. — Может, в живых никого нет.
Комбат встал с нар, подошел к Феофану.
— Кто у тебя дома?
— Мать, Евдокия Александровна, жена Надежда и сыночек Володя.
— Ты с какого года рождения, Феофан?
— С четырнадцатого, а супруга с восемнадцатого.
— Я с семнадцатого, парень. Не успел вот жениться. Институт закончил, и война.
— Я тракторист в колхозе...
Старший лейтенант задумался, уставившись на носки своих сапог. Молчал и Забегалов, ожидая решения командира.
— М-да-а, Забегалов, у тебя, я вижу, дело серьезное, — задумчиво молвил Откосов. Он поправил портупею с наганом. Разгладил под ремнем гимнастерку. Забегалову казалось, не будет конца этой затяжной паузе. “Тянет время, сказал бы сразу “нет” или “да”.