В ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ
В траурном убранстве Центральный Дом работников искусств, где установлен гроб с телом Клавдии Ивановны Шульженко.
В зале венки, множество цветов. Представители трудящихся Москвы, работники культуры, деятели искусства пришли сегодня в ЦДРИ проститься с выдающейся певицей, народной артисткой СССР, пользовавшейся всенародной известностью и любовью слушателей.
В полдень начался траурный митинг.
Похороны Клавдии Ивановны Шульженко состоялись на Новодевичьем кладбище.
(Продолжение следует)
От редакции: в рубрике Память “Мозаика войны” в № 6 по техническим причинам в письме В. М. Краснухи (стр. 32) была допущена ошибка. В 14-й строке снизу следует читать: “Родилась в 1924 году...”
(обратно)В.Белов • Невозвратные годы (продолжение) (Наш современник N9 2001)
Василий Белов
НЕВОЗВРАТНЫЕ ГОДЫ
* * *
“Вы не должны молчать!” — пишет А. И. Садчиков, читатель из Мурманска. Не ведаю, чем я дал повод такому безапелляционному призыву. Наверное, чем-то дал, если так пишет читатель. Всего скорее, повод я дал своими книгами, может быть, публицистикой. Но вот беда, и теперь, в старости, и в детстве моим любимым занятием, вернее, второй натурой было как раз молчание. И в писатели я угодил совсем случайно, для себя не “очень ожиданно”, как выражаются не чувствующие языка еврейские интеллектуалы. В детстве я даже не мечтал о такой (писательской) перспективе. Хотя мечтал-то весьма много. Очень даже много. Господи, о чём я только не мечтал! Мечтал о моём будущем: вот выучусь, стану лётчиком. Крестный Иван Михайлович подшучивал, мол, парень-то прилетит и усядется на трубу, а после опять улетит. Увы, не выучился и лётчиком не стал... Главная мечта молодости до двадцатипятилетнего возраста была получить аттестат, и эта мечта осуществилась. Но вспомним хохляцкую пословицу: “Пока солнце взойдёт, роса очи выест”. Лётчиком стал не я, а мой дружок детства, ныне покойный Борис Мартьянов... Лётчиком стал и мой родной младший брат Иван Иванович. Детские мечты были не очень многочисленны, их можно и перечислить: мечтал я, к примеру, научиться играть по нотам и, будучи пятнадцатилетним, даже тренькал на домбре “Во поле берёзонька стояла”. Не доучился, судьба сделала крутой вираж... До этого в деревне под материнским крылом мечтал научиться плавать под парусом и даже смастерил буер на трёх старых коньках. (О настоящих коньках тоже, кстати, мечта была.) Ещё мечтал научиться ездить на двухколёсном велосипеде, мечтал о гармошке, мечтал сделать сам детекторный приёмник. Даже сам выплавлял кристалл и мотал одну за другой катушки, когда появилась у меня проволока.
Но главной мечтой были новые книги, так как читать-то мне было нечего... В ту пору появилась мечта о девушке, которая живая, красивая, но... никогда не ходит в уборную. Девушка и уборная никак не вмещались в одном детском сердце. В этой связи вспоминается мамин рассказ об одной старушке. Сидит (имярек) за прялкой, прядёт куделю и поглядывает на старика, словно чего-то узнать хочет. Дедко сердито вяжет помело. Прилаживает друг к дружке сосновые лапки и чует, что старухе поговорить хочется.
— Чего? — второй раз спрашивает он.
— Да как чего, ведь Кланька-то у нас баская...
— Ну дак чего?
— Старик, а ведь и баские в нужник-то ходят...
...О, как я страдал от этой суровой жизненной правды! И откуда брались такая мечтательность, такой розовый романтизм, чьё это было наследие — отца или матери? В ту пору, если б кто-либо сказал мне, что выражение “родился в рубашке” имеет прямой физиологический смысл, я бы ни за что не поверил и уж если не расплакался бы, то рассердился...
Надо признать, что мечта заиметь гармонь сбылась ещё при том детском состоянии, а все остальные мечтания либо не сбылись, либо сбылись, но слишком поздно. Например, велосипеда так никогда и не появилось в моей жизни. А поплавать под парусом пришлось, но уже не в детстве и даже не в юности...
Писателем я стал, повторяю, не из удовольствия, а по необходимости, слишком накипело на сердце, молчать стало невтерпёж, горечь душила. Но оказалось, что скользкая эта стезя (сначала стихи, затем проза) и стала главной стезёй моей жизни. Совпала эта стезя и с музыкой, и с парусом, и с детекторным приёмником, а главное — с книгой!
Книжный голод надвинулся одновременно с обычной военной нуждой, обычным голодом, начисто изменив предметы моих мечтаний. Ничего приятного не вижу в этом писательстве и сейчас, когда жизнь идёт к закату. Куда приятней читать, чем что-то писать, хотя надо признать, что при наличии вдохновения писательский процесс совсем не мучителен. Да часто ли нас посещает вдохновение? Многое надо, чтобы оно, вдохновение, появилось. Вот хотя бы относительная физическая бодрость и гарантированный завтрашний день... Иначе давным-давно написан был бы один рассказ, который задуман был много лет назад. Вот его замысел, вернее, начало рукописи: