Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война...
Речь-то об иностранной столице, как за границей и Севастополь; и это уже не свое, кровное, неизреченное, не та “смертная связь”, которую когда-то Марина Цветаева определила как самую сокровенную суть чувства родины. А потому, хотя умом мы знаем, что Победа была, сердцем знаем и другое, в горьких строках высказанное недавно скончавшейся Татьяной Глушковой:
Мы проиграли, проиграли
Тебя, Священная война!
Будем честны перед собой: цельной, преемственной общенациональной памяти, непосредственного переживания непрерывности истории в России больше нет, как нет его и на пространстве бывшего СССР. Но оно еще хранится в сознании отдельных людей, а также в иных точках на этом пространстве, которые предстают настоящими голограммами едва ли не всей общероссийской истории. И теперь уже не в Москве воспринимаешь ее целостный образ, а, например, на Братском кладбище в Севастополе, где в Вербное воскресенье тихо и незаметно кладут нарциссы и освященные вербы на уже едва ли не забытые Россией могилы 150-летней и 60-летней давности.
Или в Тирасполе, на берегу Днестра, где на центральной площади легендарный генералиссимус и основатель города все еще вздымает своего коня и где рядом с павшими в Великой Отечественной войне покоятся те, кто пытался защитить наследие Суворова тогда, когда Москва уже сама отреклась от него: ведь на референдуме 17 марта 1991 года большинство москвичей проголосовало против сохранения СССР.
* * *
Зажатому между двумя “великими”, Дунаем и Днепром, Днестру как-то не слишком повезло в русской литературе. Правда, Гоголь посвятил ему несколько строк в финале “Тараса Бульбы”, но, положа руку на сердце, их нельзя не признать бледноватыми рядом с гоголевским же вдохновенным гимном Днепру. И все же, хотя и не у классиков, есть в отечественной словесности “портрет” этой теперь уже полностью утраченной Россией реки, удивительно точно схвативший некоторые черты ее особой сущности. Он набросан пером побывавшего в 1846 году в Тирасполе ныне забытого писателя С. И. Черепанова, чей очерк, написанный по заданию санкт-петербургского журнала “Иллюстрация”, доносит до нас отзвук той светлой, кипучей радости, с которой Россия вступала во владение некогда утраченным ею наследием Киевской Руси. “И, наконец, посреди голой степи перед нами, как роскошный оазис, раскинулся город Тирасполь с его чудным местоположением и разгульным Днестром, постоянно нежащимся то в тени садов, то в ароматической глуши лесов...
Днестр показался мне игривее, блестящее, великолепнее обыкновенных рек, и долго любовался я его величественным бегом...”
Эта вольная, своенравная стремительность как определяющая черта в облике бегущей с Карпат реки еще в древности, быть может, так же бросилась в глаза и грекам, назвавшим ее Тирас, что значит “быстрый”. Прошедшие с тех пор века дорисовали портрет; и поток исторических событий, развернувшихся на днестровских берегах, своей бурной энергией, бескомпромиссностью поединков, в которых сходились здесь целые миры, оказался сродни бегу мощной, блестящей, быстрой воды. А еще — повторил сильные, чистые изгибы днестровского русла, схожие с тетивой натянутого лука.
Прогибаясь то на запад, то на восток, Днестр уже одним начертанием своим дает картину натяжения сходившихся здесь сил. И не на его ли берегах впервые так зримо, в пространстве, натолкнулся на пределы своего стремления к безграничной экспансии Запад, олицетворяемый Первым Римом? Впрочем, еще в начале первого тысячелетия до нашей эры Днестр получил значение рубежа миров, став пограничьем между фракийскими племенами и киммерийцами, упоминаемыми уже в “Одиссее”, обитавшими в Причерноморье и преградившими фракийцам путь на восток. Примерно с VII в. до н.э. киммерийцев сменили скифы, занявшие территорию от Днестра и Дуная до Дона, затем Днестр стал границей между фракийскими племенами гетов и ираноязычными сарматскими кочевниками; однако земли, лежащие на восток от Днестра, в широком смысле так и остались “Скифией”, как “скифами” навсегда остались для Запада населяющие их народы.
Именно “скифов” и не смогли одолеть римские легионы, наголову разбившие и уничтожившие племена гето-даков. Днестра они так и не пересекли, а остатки завоеванного населения (т. е. та его часть, которая не была истреблена или продана в рабство) были частично романизированы и в III веке нашей эры ушли с римлянами, когда сюда вторглись германские племена готов. Днестр опять стал границей — на сей раз между владениями вестготского короля Атанариха (земли к западу от Днестра) и державой остготского короля Германариха (земли к востоку от Днестра). В IV веке нашей эры и тот, и другой были разбиты пришедшими из глубин Азии гуннами. Приднестровские земли запустели, а с конца V-го—начала VI веков стали заселяться славянскими племенами. Когда же в IX веке происходит разделение славян на западных и восточных, Днестр опять становится границей — на сей раз между ареалами формирования тех и других.