Место для последней выбирал и руководил фортификационными работами А. В. Суворов, специально для этого вызванный из Финляндии, где также занимался закладкой крепостей. Он и считается основателем города, смысловым центром которого его памятник (и его память) остается доныне. И немало правды заключено в не лишенных горечи словах директора Государственного мемориального музея А. В. Суворова, сказанных им на проходившей в мае 2000 г. в Петербурге научной конференции “Суворов. История и современность”: “В мире есть две страны: Швейцария и ПМР, где хранят память о А. В. Суворове”.
Однако в Приднестровье это не просто память: это скорее все еще ощутимая, все еще живая вибрация тех могучих энергий, напряжением которых было удержано для создания иного мира, иной цивилизации громадное, уходящее на восток пространство — удержано в те баснословно далекие дни, когда на аренах празднующего триумф Рима на протяжении почти полугода как гладиаторы сражались тысячи плененных гето-даков. И сколько раз ни рушилось русское государство, территория эта — в отличие от Бессарабии — никогда не порывала с ним своих связей, предпочитая автономное бытие никем не признанной, но свободной земли включению в чуждый ей мир, эмблемой своей имеющий образ Капитолийской волчицы. Удержалась она в искони родственном ей мире и в годы Гражданской войны, когда на правом берегу Днестра — в Бессарабии — 2 декабря 1917 года была провозглашена Молдавская республика, объявившая о своем условном присоединении к Румынии. Однако последняя не просуществовала и года, была оккупирована румынскими войсками, и в ноябре 1918 года ее руководящий орган “Сфатул цэрий” (“Совет края”) буквально под дулами румынских пулеметов проголосовал за безусловное присоединение к Румынии.
На приднестровских же землях в 1924 году была создана МАССР, включенная в состав Украины; и именно к Приднестровью была в 1940 г. присоединена Бессарабия, а не наоборот. Иными словами, бывшее Дикое поле опять сыграло для России роль плацдарма, позволившего ей восстановить свое влияние на правом берегу Днестра, значение чего в преддверии надвигающейся войны переоценить было невозможно.
К началу войны противник сосредоточил на румынской границе 3 фашистские армии, всего более 600 тысяч войск с танками, артиллерией, авиацией. Превосходство по отношению к боевым силам советских пограничных частей было восьмикратным, тем не менее бои на границе продолжались одиннадцать дней, и эти дни тоже сыграли свою роль в том, что к Москве немцы подошли не в августе, а лишь в октябре. Однако еще более затянутым оказалось продвижение войск гитлеровской коалиции на левом берегу Днестра, и в ходе Великой Отечественной войны вообще необычайно ясно проявились некоторые особенности геополитической динамики данного региона. Процесс обретает здесь парадоксально-диахронный характер, так что, например, Тирасполь был оставлен советскими войсками лишь 8 августа 1941 года (Кишинев пал 16 июля), т. е. месяц спустя после того, как немцы подошли к Киеву.
Так же обстояло дело и в конце войны: Тирасполь был освобожден 12 апреля 1944 года, когда Витебск был еще в руках немцев, и лишь 20—29 августа прошла Ясско-Кишиневская операция; а уже 31 августа пал Бухарест. Как видим, разница в сроках, для тогдашней скорости движения фронта, внушительная, и она производит впечатление почти мистических свойств приднестровской “капли”, с иррациональной силой стремящейся к общеславянскому океану на востоке.
Но дело, разумеется, не в мистике, а в том, что Россия, ввиду особенностей исторически сложившейся личности Приднестровья, его резко выраженных качеств плацдарма, а также — не в последнюю очередь — его безграничной преданности общему “Большому Отечеству”, получала здесь жизненно необходимое ей время для собирания сил. Отсрочка была вновь дана и в конце ХХ века. Ибо тот римско-легионерский характер румынского фашизма, который сделал для Приднестровья 1941—1945 годы как бы органическим продолжением великой борьбы, начавшейся еще во времена “Траянова вала”, будучи возрожден молдавскими националистами в годы перестройки, естественно соединил для крошечной республики ее упорное, длящееся вот уже десять лет выстаивание с годами Великой Отечественной.
В декабре 1941 года “кондукэтор” Антонеску в беседе с профессором Г. Алексяну так обрисовал программу-максимум в отношении Приднестровья: “Власть Румынии установилась на этой территории на два миллиона лет”. Это будет почище “тысячелетнего рейха”! А когда в годы распада СССР на правом берегу Днестра вновь было поднято знамя румынского легионерства, прославлено имя Антонеску и проклято само русское слово, само имя России, там пахнуло той же маниакальной ненавистью к славянству, корнями уходящей в глубины тысячелетий.