«Что с тобой, родная?» А она: «Не могу смотреть, больно, как они о своих картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас…» И плачет… А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое творилось и творится – не то что плакать, криком кричать можно! Российское национальное достояние потихоньку тает – временем и людьми транжирится…
Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом оперок Колбасов… Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин на намек о больших хищениях в Эрмитаже.
– У нас из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть можно – в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было… Мне самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было… И не только из запасников тащат, кстати… Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже висит, никакие не подлинники… У Серегина загорелись глаза.
– А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена? Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!
– Нет, – покачал головой вор, – фамилий я называть никаких не буду… Это не мой стиль… И вообще зря мы на эту тему свернули – у меня и сердце что-то защемило снова… Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам ничего не говорил…
Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста, потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:
– Ясно… Ну что же, не хотите – как хотите… Слухов-то про Эрмитаж много ходит.
– Слухи – они слухи и есть, – сухо сказал Барон и вновь показал газетчику на стены.
Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол, понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза, затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.
– Собственно говоря… – протянул журналист, – я даже не знаю, как поступить… Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше крыши… А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из вас еще можно черпать и черпать…
– Всего все равно не расскажешь, – пожал плечами Юрий Александрович. – Да и времени столько нам не дадут… Когда вы сможете материал к печати подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет…
Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное, когда принесешь материал на вычитку…
Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается… Газетчик откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:
– Расшифровка много времени не займет… Потом подредактировать немного надо, скомпоновать… Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они материал вчерне просмотрят, замечания выскажут… А послезавтра могу уже вам все почитать принести…
– Договорились, – кивнул вор. – Только я обязательно прочитать все должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности…
Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась – и на пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.
– Ну, как тут у вас дела? – спросил Владимир Николаевич. – Все оговорили?
– Почти, – ответил журналист, выключая диктофон. – Может быть, еще какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз – когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу…
– А зачем его вычитывать? – удивился опер. – Это что, обязательно?
– Конечно, – сказал Серегин. – Это положено по журналистской этике. Ну и мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей подписью… Колбасов покрутил головой и хмыкнул:
– У вас прямо как у нас – тоже нужно протоколы подписывать… А когда заметка готова будет?
– Материал, – поправил газетчик. – Я думаю, послезавтра к утру…
– Ага… – Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно глянул на Серегина. – А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его Михееву отнесу – пусть подписывает… А?
Барон напрягся и внутренне похолодел – такого поворота он никак не ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая – решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное… Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и отказаться от рискованного плана вовсе…
– Нет, – твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. – У нас так не принято… По закону о печати положено лично при вычитке присутствовать… Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но Владимир Николаевич спорить не стал.
– Ладно, положено так положено… Тогда вы послезавтра часиков в одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте – я вас встречу. Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу… Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым. В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:
– Владимир Николаевич, а вы можете как-то откомментировать нынешнюю посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все расскажете.