– Эй, кто-нибудь, тут человеку плохо!! Из соседнего кабинета выскочил бледный Колбасов, быстро спросил:
– Что там у вас?
– Приступ у старика начался, – ответил журналист, оборачиваясь к корчившемуся на полу Барону.
Опер метнулся за врачами, усланными им же самим подальше от этих двух кабинетов, а Серегин поднял старика с пола и положил на стоявшую у стены жесткую врачебную кушетку. Юрий Александрович таращил глаза, тянул к газетчику руки и явно силился сказать что-то, но не мог вымолвить ни слова сквозь хрип и кашель…
Через минуту им уже занимались врач и фельдшерица, они сунули Барону в горло какой-то ингалятор и сделали сразу два укола – в бедро и в вену на левой руке… Постепенно приступ начал стихать, Юрий Александрович лежал на кушетке, обливаясь потом, и жадно дышал, словно выброшенный на берег матрос с погибшего во время шторма корабля…
– Фу, блядь, – сказал Колбасов, вытирая со лба испарину. – Ну ты даешь, Михеев… Я уж думал, ты помирать собрался… Ты смотри, не пугай меня так… Нам еще с тобой разговоры до конца договорить надо.
– Не переживайте, начальник, – просипел старик. – Договорим…
– Только не сейчас, – хмуро сказал врач, из-под белого халата которого выглядывали брюки с офицерским кантом. – Сейчас я попрошу всех посторонних выйти, нам с Юрием Александровичем нужно еще кое-какие процедуры сделать.
Колбасов ухмыльнулся, но возражать не стал, Серегин же шагнул к кушетке и пожал влажную и слабую ладонь Барона.
– Поправляйтесь, Юрий Александрович… Я думаю, все будет хорошо…
– Спасибо, – каркнул в ответ Барон. – Статью вы сделали хорошую… Я надеюсь, что у вас все получится… Я вам все по правде рассказывал…
Старик говорил с явным подтекстом, намекая не интервью, а на то, что успел прошептать журналисту на ухо. Серегин кивнул и повторил:
– Все будет хорошо, Юрий Александрович… Выходя из кабинета, газетчик обернулся и поймал еще раз горящий, умоляющий взгляд Барона, бессильно раскинувшегося на кушетке… Колбасов проводил Серегина до КПП и, улыбаясь, спросил:
– Когда статью-то ждать? Я бы сразу несколько газет купил…
– Если ничего не случится – завтра выйдет, – ответил журналист. – Под материал целую полосу выделили… Вы извините, Владимир Николаевич, я побегу, потому что надо успеть текст верстальщикам до двух заслать да еще корректоры вычитывать будут…
Серегин попрощался и выскочил на улицу, а Колбасов долго смотрел ему вслед, жевал покрытую усами верхнюю губу и о чем-то напряженно думал…
Статья действительно вышла на следующий день, называлась она «Юрка Барон» и занимала всю третью полосу в газете. Колбасов, купивший с утра сразу пятнадцать экземпляров, ходил по ОРБ чрезвычайно гордый и принимал от коллег поздравления. Материал опер изучил самым внимательным образом и никаких изменений или дополнений по сравнению с тем текстом, который читал накануне, не заметил. Ближе к полудню Владимир Николаевич зашел к Ващанову и, получив разрешение воспользоваться служебной машиной, поехал на Газа. Колбасов рассчитывал прямо из больницы рвануть к тайнику Барона…
Вызвать Михеева на конфиденциальный разговор во врачебный кабинет Владимир Николаевич, однако, не смог. Выяснилось, что ночью у старика был еще один приступ, что он очень плох и просто физически не может встать с кровати и выйти из палаты. Встревожившийся опер развил в больнице бурную деятельность, результатом которой стало выведение всех соседей Барона «на прогулку», после чего Колбасов зашел в палату и присел на койку к Михееву.
– Ты что это, старый, разболелся? – с притворной бодростью начал опер, вытащив из кармана зеленое яблоко. – Держи, это тебе… Скоро на волю пойдешь… Уговор-то наш не забыл? Ах да, я ж тебе газеты привез – две штуки. Ты теперь у нас знаменитость, весь Питер гудит… Бери, почитаешь потом. Барон дрожащей рукой взял у Колбасова газеты, однако читать не стал, положил рядом с собой…
– Про уговор я все помню, начальник… – Опера всего аж передернуло от голоса старика, он не говорил, а шелестел. – Отстойник мой найдешь легко… На Сосновском направлении есть деревня Коровитчино, она рядом с шоссе… Пройдешь через пастбище – там несколько брошенных домов на отшибе стоят… Второй дом с красной кирпичной трубой – он один такой, у остальных трубы серые… В подполе отодвинешь бочку, под рубероидом увидишь лючок… Только поторопись, потому что про место это не я один знаю…
– А кто еще? – быстро наклонился к Юрию Александровичу Колбасов. – Кто, старый?
– Не, начальник. – Губы вора дернулись в усмешке. – Так мы не договаривались… Я своих корешей уголовке сроду не сдавал… Тем более что тот, кто про Коровитчино знает, пропал куда-то в непонятке… Как раз перед тем как вы меня захватили… Может, его и в живых уже нету.
– Опять загадки загадываешь? – нахмурился опер.
– Отзагадывался, начальник, – равнодушно качнул головой Барон. – Мне с этой шконки уже не встать… Отгулял свое Юрка Барон…
– Да ладно тебе. – Колбасов встал с кровати. – Такие вредные старики, вроде тебя, годами помирают, а все живут… Я поехал в твою деревеньку, а ты тут не скучай… Я вечерочком-то к тебе загляну… Или завтра утром… Будем с твоим делом проблемы решать.
– А что, уже проблемы появились? Помнится, ты – раньше говорил, что без проблем все закроешь…
– Ну, совсем-то без проблем не бывает, просто проблемы бывают маленькими и большими, – выкрутился Владимир Николаевич. – Ладно, бывай здоров, как говорится, не кашляй!
Опер выскочил из палаты и вприпрыжку побежал выход, оставив Юрий Александровича одного в пустой палате… Барон погладил левой рукой лежавшие рядом с ним газеты, однако разворачивать их не стал – не было сил, да и не страдал старик тщеславием… Он вообще уже почти отрешился от всего земного и суетного. Юрия Александровича беспокоило лишь, что так мало успел рассказать Серегину, фамилию Ирины опять же не назвал… Ничего, он парень умный, найдет сам… Лишь бы не прокололся где-нибудь по доверчивости… В то, что журналист может предать его, старик не верил, долгая жизнь научила разбираться в людях… Гораздо больше Барона беспокоило предстоящее возвращение из Коровитчина Колбасова. Опер не найдет в тайнике «Эгины» – и вряд ли обрадуется… И тогда охотники за картиной вынуждены будут от уговоров перейти к жестокому прессингу… Старик знал, что, в конце концов, есть ведь и наркотики, развязывающие язык любому, даже самому стойкому…