Обнорский вспомнил еще раз лицо Михеева, перекошенное приступом, закурил и начал расхаживать по кабинетику. Было уже поздно, почти весь редакционный народ разошелся по домам, и Андрей остался один в комнате, где стояли четыре рабочих стола, старый шкаф и большой сейф, ключ от которого потеряли еще до того, как Серегин начал работать в газете…
Нет, Андрей все-таки не верил, что Барон обманул его. Шестое чувство подсказывало, что умирающий говорил правду… Может быть, все дело только в Лебедевой? Неужели она действительно сбежала с холстом? Тогда совсем труба: из-за его амбиций и подозрений пропала картина Рембрандта, которую реально можно было бы вернуть в музей… Стоило только вовремя сообщить обо всем в компетентные органы. Ну ведь не полностью же они коррумпированы? А если заявить сейчас?
Серегин потер виски и уселся за свой стол. Заявить-то, конечно, можно, но уж очень неохота – все опера будут зубоскалить над незадачливым «частным детективом», «облажавшимся» по самое «не балуйся»… И был ли все-таки мальчик, как писал Горький? Ощущения ощущениями, но насколько все-таки реальна вся эта тема с «Эгиной»?
Андрей вдруг вспомнил, что хотел разыскать художника-реставратора Олега Варфоломеева и поговорить с ним по поводу восстановленной им картины. Додумав, он набрал домашний номер одного из своих дальних родственников – Александра Васильевича Жиртуева, он приходился Андрею то ли троюродным дядей, то ли еще какой-то седьмой водой на киселе… А позвонить ему Серегин решил потому, что Жиртуев преподавал в Академии художеств и знал если не всех питерских художников и скульпторов, то по крайней мере большую их часть.
Трубку снял сам Александр Васильевич, и Обнорский, поздоровавшись и задав несколько дежурно-вежливых вопросов типа «как дела?», «как здоровье?», перешел непосредственно к делу:
– Дядя Саша, я, собственно, чего звоню-то – консультация мне ваша нужна…
– Да уж, Андрюша, ты, наверное, и забыл, когда просто так звонил, без дела… Не подумай, что упрекаю тебя, понимаю, время сейчас такое, все работают как сумасшедшие… Чем могу быть полезен восходящей звезде криминальной журналистики?
– Скажете тоже, – хмыкнул Серегин. – Какая я звезда…
– Не прибедняйся, не прибедняйся. – Жиртуев покровительственно хохотнул. – У нас твои статьи читают, мне вопросы задают – правда ли, что ты мой племянник… Дожил! То, что я в академии делаю, это все так, не очень интересно, а вот то, что у меня родственник в газете, это да… Греюсь в лучах твоей славы… – Александр Васильевич говорил с явной иронией, хотя и не злой, но Обнорский все-таки смутился и почувствовал некоторую неловкость.
– Дядя Саша, вы такого художника, Олега Варфоломеева, знаете? Мне с ним поговорить хотелось бы… Он еще реставрацией рембрандтовской «Эгины» занимался, после того как ее кислотой облили… Вы ведь всех художников в Питере знаете…
В трубке повисла странная пауза, а потом Жиртуев вздохнул и с какой-то странной интонацией сказал:.
– Всех я, конечно, не знаю, не подлизывайся… Но с Олегом я действительно был знаком… Странный он был человек… В нашем мире людей без странностей ты вообще не найдешь, но Олег выделялся даже в нашей среде. Хотя живописцем он был, если честно, довольно посредственным… На этом и надломился, похоже… Так часто бывает: для творческого человека самая большая трагедия – это когда он понимает, что таланта-то настоящего Господь ему недодал…
Или сам он его где-то растерял… Не все такие открытия могут пережить, не все могут найти себя в чем-то другом…
– Да что с ним случилось-то, дядя Саша? – не выдержал Обнорский. Его, честно говоря, всегда несколько раздражало многословие Александра Васильевича – родственник любил поговорить, речи его всегда были очень красивыми, очень, если так можно выразиться, литературными, но жутко длинными и подчас занудными.
Жиртуев обиженно посопел, – он очень не любил, когда его перебивали, – но потом все-таки сказал:
– Спился он, Андрюша… Совсем спился и кончил очень плохо – руки на себя наложил во время запоя… Из окна выбросился… Как раз после того как работать с «Эгиной» закончил… Когда же это было… Ну да, в восемьдесят восьмом году, летом, я помню еще, даже хоронили его в закрытом гробу… Водка, ока редко кого до хорошего доводит… Почему мы все так за тебя и беспокоились, когда ты после своего Йемена выпивать сильно начал… Сколько мама твоя проплакала, если бы ты знал…
И дядя Саша пустился в долгие рассуждения о вреде пьянства и о том, как все родственники переживали за Андрея… Обнорский слышал все это уже не раз и не два и с тоской думал о том, что дядюшка завелся надолго: сел на своего любимого конька – начал читать проповеди о здоровом образе жизни. Лишь минут через пятнадцать Серегин смог наконец попрощаться, заверив Александра Васильевича в том, что с зеленым змием покончено…
Повесив трубку, Андрей закурил сигарету и заметил, что у него дрожат пальцы – дядя Саша (из самых благих, конечно, побуждений) напомнил о тех страницах его жизни, которые Обнорский очень хотел бы забыть… Но было и еще одно обстоятельство, из-за которого нервы Серегина сильно завибрировали, – смерть художника Варфоломеева…
Серегин сидел за столом и думал – да, конечно, многие художники сильно пьют, многие и кончают очень плохо, все это так… И все же – Олег Варфоломеев ушел из жизни сразу после окончания реставрационной работы с «Эгиной». Совпадение? Возможно… Но Андрей не очень верил в случайности и совпадения. Когда-то в Ливии тоже ведь началась цепочка «случайных совпадений», и еще слишком свежей оставалась память о том, чем все закончилось… Поэтому Серегин решил постараться узнать побольше об обстоятельствах смерти художника-реставратора. Слишком уж много странностей происходило с картиной Рембрандта и людьми, имевшими к ней касательство… Вот только к кому бы обратиться с вопросами?