Все тридцать парней, раздевшись, в одних трусах рванули в прохладные воды Японского моря. Точнее, двадцать девять. Один Андрюха Телков, добродушный блондинчик, ни разу не ослушавшийся родителей, не пропускавший пары и прилежно учившийся на журфаке, ослушался приказа командира и не снял форму одежды, а, накрыв лицо черным беретом, прилег на камушках пляжа под палящим солнцем и уснул. Освежившиеся в морской воде и слегка протрезвевшие бойцы подошли к нему и стали будить, чтобы вместе пойти на трамвайную остановку и разойтись по домам. Но Андрюха не просыпался. В принципе, можно было бы его оставить так: он бы выспался и поехал домой. Но чувство товарищества не позволило ребятам бросить однокашника в, как они думали, беде. А вдруг у него будет солнечный удар? А вдруг его обворуют? Обсудив проблему, Сергей Назаров скомандовал: «Взвоод! Напле-чо!» и двенадцать дуболомов (среди которых оказались и Пашка с Илюхой) взяли павшего товарища на плечи и понесли наверх по склону сопки. Серега шел рядом со строем и корректировал курс. Наконец они вышли на оживленную улицу. Но Андрюха так и не проснулся. Тогда Пашка и Илюха обыскали его, нашли в портмоне 700 рублей и паспорт с пропиской и поймали такси. Сели с ним в салон 24-й «Волги» и поехали к дому. По пути Андрюха проблевался, и Павлик, чтобы не испачкать салон, подставил ему под рот его же, Андрюхин, черный десантный берет. Когда машина остановилась у подъезда, и парни выволокли однокашника на улицу, Павлик бросил полный блевотины берет в урну, и друзья поволокли «раненого» к двери. В подъезде и в лифте Андрей еще два раза блеванул. Сморщившись, Илюха сказал Павлиу:
— Надеюсь, нас хоть чаем угостят!
— Ага! Было бы неплохо! — согласился Павлик и позвонил в дверь Андрюхиной квартиры. Открыла мама павшего бойца и строго спросила:
— Зачем вы его напоили?
— Ну… это… он сам… — попытались, оторопев, сказать Павлик и Илюха, а грозная мама вырвала свое чадо из их рук и захлопнула перед ними дверь.
Глава 12
Философия журналистики
На журфаке из интересных Павлику предметов были только история зарубежной литературы (было приятно перечитать «Старшую Эдду», а потом открыть для себя Диккенса и Гюго), история кино («Солярис» и «Сталкер» Тарковского как раз крутили в Доме Кино, когда курс Павлика прослушал о них лекцию, так что они с друзьями посмотрели «Сталкера» и вышли притихшие: Павлик 14 раз хотел пошутить, но каждый раз на секунду задумывался и уже через вторую секунду радовался, что не сморозил эту глупость и гадость, опошлив такой момент), логика и философия. Все предметы, касавшиеся непосредственно журналистики, не давали ему ровным счетом ничего: да и немудрено: рядом с такими мэтрами как Витька Булавинцев выхолощенные мудрености, испускаемые из уст престарелыми и моложавыми преподами, в подметки не годились. А одна командировка в уссурийскую тайгу с «тиграми» прибавила Павлику профессионального росту больше, чем все вместе взятые практики в «Учебной газете» на факультете. Если «Журналистика и право» еще могли чем-то помочь в профессии (например, там Павлик узнал, что уголовное дело не заводят, как любят писать малограмотные журналисты, а только возбуждают, препод так и сказал: «В уголовном праве заводить и возбуждать — это не синонимы!»), то такие предметы как «Социология журналистики», «Психология журналистики», «Аксиология журналистики» и многие другие предметы, явно высосанные из пальца для заполнения хоть чем-то сильно опустевшей после отмены коммунистической пропаганды учебной программы, пригодиться могли только для того, чтобы сходить с друзьями в Покровский парк выпить пива, пока идут эти пустопорожние пары.
Но вот «философия журналистики», как ни странно, Павлику понравилась. Философ был седенький старичок с козлиной бородкой, и каждый раз, начиная свою лекцию про древних, средневековых, возрожденских и нововремянных своих коллег, он всегда минут пять посвящал мировоззренческим вопросам начинающих журналистов.
— Если мы посмотрим на проблему с этой стороны, — говорил он, — то мы увидим, что ваша журналистика оперирует языком обыденности. Потому что основной ваш реципиент — это обыватель во всем его разнообразии. Ведь любой человек, будучи гением и наивысококласснейшим специалистом в своей узкой профессии, во всех остальных сферах обыватель. Следовательно, — тут профессор делал классическую театральную паузу, заполняя ее причмокиванием и закатыванием глаз, — ваш журналистский профессионализм заключается в идеальном овладении языком обыденности. Вы общаетесь с представителями разных профессий, специалистами в разных областях, но, пропущенная через вас, их информация должна превратиться в понятную любому обывателю. Вы выступаете этаким ретранслятором знаний со специальных языков познания на язык повседневности. Исходя из этой вполне понятной нам с вами концепции, можем ответить и на вопрос, который задает себе каждый журналист: надо ли ему сильно углубляться в освещаемые темы, становиться в них экспертом? Есть сторонники мнения, что журналист должен быть дилетантом во всем. Интересующимся дилетантом, ибо именно заинтересованный дилетантизм является залогом объективности при переводе со специального языка на язык обыденности. Заинтересованный дилетант открыт всему новому, он не зациклен на одной теме, зато, разобравшись в вопросе, лучше расскажет о нем другим дилетантам — своим читателям.