Тут препод был абсолютно прав. Уже с первого курса Павлик и его однокашники задавались вопросом: нафига нам вот это вот все дают? Именно эта мысль и побудила Пашку Окунева перевестись на заочное уже на втором курсе и отправиться в Уссурийск открывать собственный медиа-бизнес. Игорь Конев проучился чуть дольше: до третьего курса, но, когда его позвали в штат дальневосточной «Комсомолки», перешел на вечернее обучение. С армией у него вопрос решился, видимо, через его отца, полковника ФСБ. Неформалы Палыч, Философ и Маша Плюшкина вообще отчислились после летней сессии второго курса, но у них другая история: они слишком увлеклись ночными посиделками в «Кафе» у Антона Брэндона, так что к закрытию (ну или открытию — смотря как посмотреть) этого заведения уже мало что соображали, их философские беседы под дым марихуаны, восхищавшие Павлика своей глубиной, постепенно превратились в тупое хихиканье и перебирание одних и тех же приколов.
Были на курсе и заучки (вроде той же Лены Стоговой), которые исправно сдавали сессию за сессией, зубрили правила написания заметок по принципу «перевернутой пирамиды» и основные отличия очерка от репортажа по пяти ключевым критериям. Но (как показало время) они и не ставили себе цели стать акулами пера и звездами экрана. Получив свои красные дипломы, они повыходили замуж и пошли работать риэлторами, менеджерами в офисы, а если повезет — то просто домохозяйками.
Особняком от всех был Виктор Малевич, высокий худой блондин с мелко вьющимися кудряшками до плеч. Он с первого курса требовал от всех, чтобы его называли именно «Виктор», позволяя варьировать лишь ударение — между первым и вторым слогом. «Я ненавижу имя Витя, Витька, Витек — просто до дрожи! Только Виктор — или мы общаемся в последний раз», — говорил он, когда кто-то называл его одним из перечисленных имен. А еще он ненавидел, когда его спрашивали, не родственник ли он «того самого, который Черный квадрат». Поэтому иногда при знакомстве он сразу говорил — «не родственник!»
Хотя все сомнения на этот счет он такими словами все-равно не убирал, потому что с фото молодого Казимира Малевича на тех, кто это фото видел, смотрел практически вылитый Виктор — только без мелких кудряшек. Тот же идеально прямой нос, та же язвительная улыбка, тот же взгляд слегка сверху-вниз, но без пренебрежения — как будто говорящий «вы уж меня извините, просто мое положение выше вашего, и мне поневоле приходится вести себя с вами подобающим моему статусу образом, а так я против вас совершенно ничего не имею». И рассуждения типа «он же никогда не был во Владивостоке», не спасали Виктора от досужих домыслов знавшей его общественности.
Витя (хотя нет, какой Витя? Конечно же Виктор!) жил с мамой в огромной квартире в дореволюционном доме на Светлановской улице. Гостиная в этой квартире, несмотря на давно требующийся ремонт, была одним из самых изысканных мест Владивостока. Огромное квадратное помещение венчалось эркером, где, окруженный с трех сторон строгими почти готическими стрельчатыми окнами, гордо возвышался над полом белый бобинный магнитофон «Электроника 004». Справа от эркера располагались кресла и диван с обшарпанным, но очень атмосферным винтажным журнальным столиком, а справа вся огромная стена от ободранного пола до украшенного лепниной потолка была скрыта многоэтажными стеллажами с бобинами. На упомянутом журнальном столике лежала толстая тетрадь в 120 листов, где страницы, как в телефонном справочнике, были с алфавитными вырезами, чтобы легко открыть на нужной букве, и вся эта тетрадь была заполнена названиями групп и исполнителей с указанием полки и места на ней, где следует искать бобину с этой записью.
Когда Павлик впервые переступил порог этой квартиры, он — спроси его кто-нибудь, что он знает из джаза, блюза и соула, назвал бы только «Сантану и Везарипорт» — тех самых, которых играл на баяне один из двух трактористов, воспетых Борисом Гребенщиковым. Вообще его музыкальное образование было весьма поверхностным: все иностранные названия, которые не крутили по попсовым радио, были известны ему только из уст акул русского рока. Например, Бутусов в одном из интервью обмолвился, что любит группу Creedance, а Гребенщиков — что уважает Боба Дилана.