иозусов мужского рода из их потока заглядывалось на нее, но никому не удавалось раскрыть в ней «женский потенциал». Даже известный сердцеед Костя Тер-Ованесян, не пропускавший ни одной девушки и как-то оказавшийся с ней не просто в одной компании, но и в одной постели (они тогда что-то праздновали на чьей-то квартире и валились, обессилев без сна, одетыми в соседней комнате), не сумел воспользоваться ситуацией, обезоруженный ее наивной невинностью. И все ж таки пришла пора, когда и ее коснулась земная жизнь. Как-то она подсела к Оглоедову и тихо сказала, что ей нравится один парень, но он на нее внимания не обращает. У Сереги захолонуло сердце: неужели она наконец учуяла исходящие от него к ней флюиды и таким образом давала знать об этом? Но что-то его насторожило. И он сказал, что в наше время девушка вполне может первой подойти к объекту своего внимания. И она подошла. К Вите Баркатову, высокому, то есть привлекательному в девичьем понятии, блондину-однокурснику. Когда страдающий от неразделенной любви Оглоедов рассказал об этом эпизоде своему другу Сереге Паве, тот вдруг вскипел и сказал, что таких, как она, раком до Владивостока не переставить. Оглоедов тогда не понял Паву и даже обиделся на оскорбление объекта своей привязанности, но с годами все больше убеждался в пророческих словах своего товарища. Однако это произошло не скоро. А тогда он мучился и не знал, что предпринять, чтобы или привлечь внимание Наташки, или искоренить в себе это чувство. Так прошел целый год. У Наташки с Витей, видимо, случился разлад. Они перестали сидеть вместе и ходили, будто не видя друг друга. Более того – однажды Наташка подсела к Оглоедову и сказала, что она была у гадалки и та нагадала ей встречу, которая определит всю ее жизнь. И что произойдет это всего через две недели. Это был тот непредвиденный случай, которого Серега интуитивно ждал. Дело в том, что он давно задумал написать для Наташки венок сонетов, чем и поразить ее поэтическое воображение. А тут – две недели, как раз четырнадцать сонетов, и пятнадцатый как объяснение в любви. Замах был смелый, но после первого сонета его заклинило. Что было делать? И он придумал. Каждый вечер он печатал на своей портативной пишущей машинке стихотворение о любви одного из своих почитаемых поэтов, запечатывал в конверт и относил вместе с маленьким букетиком цветов к Наташкиному дому. Дальше в дело вступали двое его друзей, которым он объяснил, у которой двери оставлять эти послания. Самому ему попасться было нельзя, так как это нарушило бы весь его сценарий, согласно которому он должен был выступить из тени только в последний день. Он хотел устроить ей сказку, в которой главным действующим лицом в конце концов он и оказался бы. Друзья клали на ее порог конверт с букетом, звонили в дверь и быстро сбегали по лестнице. Наташка, которая уже на третий день стала рассказывать Оглоедову об этих странных, но волнующих ее посланиях, никак не могла застать момент, когда эти сказочные подарки появлялись у ее ног. Теперь каждый вечер она караулила у глазка двери, так как уже знала, что в районе семи часов ее ждет что-то необычное. Но Серега легко обыгрывал ее. В первый день стихотворный конверт лег на коврик у двери ровно в семь. Но она не знала еще, что это послание станет ежедневным, и второй подарок ее ждал опять же ровно в семь. Теперь она будет ждать цветы с конвертом снова в семь, поэтому Серега сместил время на двадцать минут назад. А на следующий день, зная, что она приникнет к глазку уже в полседьмого, но через полчаса не выдержит ожидания и отойдет от двери, заслал своих посланцев в половине восьмого. Наташка вся извелась от радостного предчувствия: все сбывалось по словам гадалки! Ее ждет что-то из ряда вон выходящее. Она только позже поймет простую истину, что ожидание праздника чаще гораздо более захватывающе, чем сам праздник. А тогда ей казалось, что еще чуть-чуть – и жизнь ее станет совсем иной. Она рассказывала об этих маленьких чудесах Сережке, каждый раз восклицая: «Ты представляешь?» - и внимательно поглядывала на него. У нее шевелилось подозрение, что такое мог устроить этот нелепый провинциальный поэт, но верить ей в это не хотелось. Тем более, что и он все отрицал, когда она однажды намекнула об этом. К исходу второй недели они оба были на взводе. Он решил сделать так: в последний день он принесет ей послание с букетом сам. И скажет ей все. Но для этого ее квартира не подходила. И он позвонил ей накануне и пригласил в парк культуры имени Горького. В шесть. Она согласилась прийти. В оговоренное время он сидел на станции метро «Октябрьская», держа под рукой сумку с конвертом и букетом. Там же лежала бутылка красного полусладкого вина и шоколадка. Наташки не было. Не было ее и в полседьмого. Тогда он поднялся и поехал к ней. В семь он положил букет с конвертом на коврик у ее двери и позвонил. Дверь тут же открылась. Выглянувшая с сияющим лицом Наташка, потускнев, сказала: «А, это ты… Ты знаешь, я совсем забыла, вернее, тут случилось…» - и, не зная, что соврать, замолчала. А увидев цветы у порога, тихо сказала: «Я так и думала». В общем, все было понятно. И он молча повернулся, чтобы уйти. И вдруг она сказала: «Подожди меня внизу». Он спустился, вышел за дверь и остановился. Перед ним на взгорбке двора была детская площадка с песочницей и какими-то металлическими конструкциями. Мамаши из Наташкиного дома прогуливали своих детей. Хлопнула дверь, и появилась Наташка. «Пойдем», - увлекая его за рукав, сказала она. И они пошли по улице, вскоре свернув в ближайшую подворотню какого-то заброшенного дома. Наташка говорила, какой он хороший. Что у него все будет хорошо, а она ему не подходит, она взбалмошная и глупая, а он вытащил из сумки бутылку вина, выдавил пробку внутрь емкости и из горла пил большими глотками терпкую жидкость. «Дай мне», - сказала Наташка и отхлебнула из протянутой бутылки. Он хотел ей сказать что-нибудь хлесткое и умное, чтобы она запомнила это на всю жизнь, но ничего в голову не приходило. Они молчали. Говорить было не о чем. Он дососал бутылку и теперь ему отчаянно хотелось отлить. «Пойдем я провожу тебя», - сказал Оглоедов. И они вернулись к ее дому. Она сделала робкую попытку поцеловать его на прощание, но он мотнул головой и быстро зашагал прочь. Зайдя в ту же подворотню, он с наслаждением избавился от распиравшей его пах мочи. Голова гудела. Он дошел до недалекого метро и вскоре был уже в общаге. Здесь он бросился на кровать и тупо ждал, когда сон возьмет его. На следующий день он решил забыть ее навсегда. А Наташка, наоборот, поняв, как он ее любит, всегда с той поры держала его в памяти, зная, что когда-нибудь он ей пригодится. Держала, так сказать, на черный день. И он не раз еще наступит в ее жизни, этот черный день. Она даже не представляла, как быстро это произойдет в первый раз. С Витей она то вновь начинала встречаться, то они снова расходились. Все они закончили уже третий курс, начались каникулы. Оглоедов все лето промотался в Москве, подрабатывая на стройке. В начале августа у Наташки был день рождения. И он не выдержал и позвонил ей, чтобы поздравить. Наташка обрадовалась и сказала, чтобы он немедленно приезжал к ней. С огромным букетом в руках Серега, сдерживая дрожь, позвонил в знакомую дверь. Открыла Наташка, почему-то с несчастным лицом. Оказалось, что она только что повздорила с родителями, разругавшись перед этим с Витей, который ушел, хлопнув дверью, и все гости, видя раздор в семействе, скоренько смылись. Родители были в другой комнате, и Наташка вдруг быстро сказала Оглоедову: «Укради меня! Увези меня отсюда!» И Серега понял, что сейчас должно случиться что-то непоправимое в его жизни. И во что это выльется, неизвестно. И дрожь, колотящая его со времени звонка, неслучайна. И он решился. «Пойдем», - сказал он и увлек Наташку к двери. Он повез ее к Паве, рассудив, что в общагу за ними кинутся в первую очередь. А до Павы им не добраться. Его друг уехал с матерью в санаторий и оставил ему ключи – поливать цветы, да и так, на всякий случай. Этот случай, похоже, настал. Они приехали на станцию метро «Речной вокзал» еще засветло. Поднялись на третий этаж. Серега никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Наконец они вошли в квартиру. Наташка сразу бросилась на тахту его тезки, а Оглоедов пошел на кухню заваривать чай. Он понимал, что Наташка сейчас в горячке готова на все, даже, может быть, отдаться ему назло Вите. Но что будет потом? Очень скоро она остынет и от горячечной своей решимости, и от Оглоедова. И что тогда? Да и куда ему теперь деваться с ней – без жилья и по сути без работы? Когда он принес две чашки с чаем в комнату, Наташка повернулась к нему на тахте и прошептала: «Ложись рядом со мной». Он поставил чашки на пол и прилег к ней. Совсем близко была ее белая кофточка с рядком пуговиц, которые, стоило протянуть руку, он мог расстегнуть. Тут она протянула свою руку и обняла его за шею, притянув себя к нему. Он обнял ее и лежал, не произнося ни слова. Он не мог говорить. Она тоже молчала. И ему вновь было неудобно с ней. Неудобно, потому что он лежал почти одеревенев и боясь ее потревожить. Неудобно от всей этой ситуации, когда он украл ее, а ее родители сейчас, наверное, сходят с ума и ищут ее. Неудобно от сознания, что она принадлежит теперь ему не по своему желанию, а по своей прихоти. Совсем не так он мечтал устроить жизнь с ней. И теперь не знал, что дел