ва приберегала этот повод с ночными звонками для окончательного разрыва, но пока уходить было не к кому. Все клеившиеся к ней кандидаты были или женаты, или не подходили ей по другим параметрам. А до Сереги потихоньку доходило, что Лена не так проста, как казалась. Первое, что его удивило после их побега, было то обстоятельство, что Лена не сообщила своей дочке Алисе, которая на тот момент училась в ветеринарном училище и жила в общаге в другом городе, ничего об ее предстоящем исчезновении. И позвонила ей с известием, что она жива и здорова, спустя месяца два или три. И хотя Оглоедов понимал, что в этом есть смысл, потому что Двоеглазов первым делом бросится к ее дочке и начнет выпытывать, где беглянка, а та может проговориться, железная выдержка Мизиновой насторожила Серегу. А потом, постепенно узнавая подробности ее прежней жизни, он с удивлением понял, что в ней сидит ген патологической неверности. Ни с одним своим мужем, законным или гражданским, она не жила с тем, чтобы не пойти налево и не завести очередного кандидата в мужья. Собственно, сейчас она тайно от Оглоедова и собиралась подыскать какого-нибудь москвича, чтобы исчезнуть теперь уже навсегда. А повод с Наташкиными звонками держала на всякий случай про запас. Мало ли что в жизни может случиться? И если бы не происшествие с Красавчиком, когда она оказалась в его кровати почти случайно, просто затмение какое-то нашло, то все бы и произошло по ее плану. И теперь ей пришлось уйти к сестре, а Оглоедов транзитом через Валеру Брюса оказался в квартире Лены Беспощадных, находившейся всего метрах в трехстах от обиталища Наташки Гусевой. Да тут как раз подкатил его день рождения. Оглоедов сначала купил себе небольшую магнитолу, которую давно хотел иметь, а тут решил приобрести как бы в качестве подарка самому себе. Но на самом деле он хотел, чтоб под рукой, когда Наташка будет у него, была музыкальная шкатулка, под которую можно уложить подругу. Потом он накупил всякого спиртного: шампанского, пару ликеров, две бутылки импортной водки со вкусом и клюквы, и клубнички – и ко всему этому богатству приобрел всяких сладостей и вкусностей, а потом позвонил с приглашением Наташке. Та его поздравила в ответ и сказала, что придет, только ненадолго. Он побежал встречать Гусеву к ее дому, так как дороги к нему она еще не знала. Она вышла какая-то слишком спокойная, если не сказать отрешенная. Серегу это немножко покоробило, но он старался не обращать внимания и все время старался шутить. Но Наташка никак не реагировала на его шутливые потуги, и собственный юмор казался ему плоским и казарменным. Они поднялись в квартиру Беспощадных и прошли в комнату. Усадив подругу, Оглоедов бросился открывать шампанское. Наташка сказала, что шампанского врачи не велят ей пить, только водку, но продолжала держать бокал в руках, размешивая в раздумье шипучий напиток, чтоб побыстрее выгнать пузырьки, расправленной витой проволокой, удерживавшей перед этим пластмассовую пробку. Затем все-таки выпила и, закусив шоколадкой, минут через двадцать сказала, что ей надо сбегать домой и что она скоро вернется. Оглоедов уныло согласился. Прошел час, другой, третий, но Гусевой не было. Серега выпил для храбрости и набрал ее номер. Наташка полусонно ответила, что уже поздно, но так как Серега не отставал, сказала, что выйдет на несколько минут к подъезду. Оглоедов сложил в сумку водку, шоколад и батончик твердой колбасы и побежал по знакомой дороге. Наташка вышла и медленно пошла по направлению к скверу, где скандально известный скульптор понаставил фигурки медведей и других животных, так как напротив скверика находилась его мастерская, она же и дом приемов. Стоял февраль, снег лиловел в вечерних сумерках, а они сидели на спинке скамьи, и Серега вновь пытался шутить, но рассмешить царевну-несмеяну по-прежнему не удавалось. Он открыл бутылку клюквенной, и они отпивали по глотку, заедая с трудом отгрызаемой твердой колбасой. Он по обыкновению, несмотря на выпитое, скоро замерз и, поняв, что ждать тут нечего, пошел провожать Наташку домой. А через несколько дней она ему позвонила сама. Как всегда среди ночи и как всегда набравшаяся. Чтобы не будить хозяев, всегда ждавший ее звонков и поздно ложившийся Оглоедов приспособился отключать параллельный телефон в их комнате, а утром подключать. «Ну, ты как?» – спросила она и, не дожидаясь ответа, стала рассказывать о том, как ее нашел бывший одноклассник, в которого она была безответно влюблена в пятом классе. «Ты представляешь? – она смешно тянула последний слог. – Мы сидели в его машине у нас во дворе, я смотрела на него и думала, ну где ж ты был? А у него теперь свое дело, жена, двое детей, короче, он в шоколаде. А ты, говорит, все такая же красивая! Ты представляешь? Ну что я могла сделать? И я сделала ему минет». До Оглоедова не сразу дошло, что произошло, и он на автомате спросил: «Что, прямо в собственном дворе, под собственными окнами?» «Да, - безмятежно ответила Наташка, - а что? Миша же на гастролях». Оглоедов почувствовал, что у него перехватывает от злобы горло, и поспешно сказав: «Кажется, мы разбудили моих хозяев, потом договорим!», бросил трубку. Несколько дней он кипел от злобы, так как в мозгу все время всплывал их последний разговор. Остывать он начал только после того, как выплеснулся в чем-то вроде эпиграммы: