ержать на высоте тамошнему начальству наглядную агитацию и прочую стенную печать. Вот Саша-то и устраивал тогда новоселье, на котором центром притяжения была Надия Будур, несмотря на то, что в компании было еще несколько русских девчонок. На ее фоне они не были заметны. Оглоедову сразу приглянулась эта восточная красавица, которая казалась раскрепощенной совсем не по-восточному. Но положить на нее он мог только глаз, потому что ничего другого положить на себя эта просто одетая принцесса не давала. Нет, ты мог, сидя рядом, невзначай приобнять ее, она тут же не отстранялась, как другие, дававшие понять, какие они гордые и неприступные, но в любой момент легко уходила от объятий, ничем не давая тебе понять, что ты ее при этом обижаешь или, наоборот, становишься для нее привлекателен. Ее улыбка светила всем без разбору, как солнце светит и святым, и убийцам. И казалось естественным, что вся мужская половина компании увивалась вокруг Надии, на что даже наши русские девчонки не обижались. А так как в этой компании кроме Саши Богданова и Сереги Павы Оглоедов никого не знал, это был другой Сашин круг друзей, то он, после неудачной попытки познакомиться с Надией, что называется, поближе, на которую она отреагировала удивленной, но спокойной, ничего не обещающей улыбкой, налег, без оглядки на красавиц, на спиртное и к вечеру набрался до нормальной кондиции. Это когда он ощущал себя просто созерцателем. Однако готовым перейти к активным действиям, если того потребуют обстоятельства. Слава Богу, в тот вечер обстоятельства ничего выходящего из пределов приличного не потребовали, и они отбыли ночевать к Паве с ним же на такси, провожаемые всей шумной компанией. Такси широким жестом остановил Красавчик, хотя они еще вполне успевали на метро. Но Пава любил широкие жесты, причем не только подвыпив или на глазах у женщин. Для него это было естественным, и он никогда после этого не жалел об этом, подсчитывая сколько осталось после пирушки или встречи с нравящейся ему женщиной. А Надия ему понравилась тоже. Но, как и с Серегой, она сумела остаться с Красавчиком в чисто дружеских отношениях. Причем если в дальнейшем Оглоедов с Надией остались на уровне обменивания приветами, то к Паве она приезжала в гости или они собирались в общих компаниях. Изредка в них оказывался и Оглоедов. Его страстный порыв к восточной красавице угас, но ровное любование ее безмятежной красотой согревало по-прежнему его душу. Правда, безмятежной Надия казалась только тем, кто не знал ее жизни. А жизнь ее складывалась далеко не безоблачно. Она родилась в одной из ближневосточных стран, где мусульманство причудливо перемешалось с православием. Но не слилось. Каждое вероисповедование осталось самостоятельным, но все-таки отпечаток друг на друга наложило. И, живя по мусульманским законам, молились многие христианскому Богу. В памяти маленькой Нади осталось это воскресное еженедельное хождение в церковь в самом красивом платьице и легких сандалиях. Она еще и школу не закончила, как оказалась замужем. Ее старшую сестру отдали за хорошего образованного молодого человека, начинающего юриста, и они счастливо прожили несколько лет. И однажды сестра забеременела, как и полагается в счастливой семейной жизни. Но рождение сына обернулось в их семье не радостью, а трагедией. Потому что сестра при родах умерла. А по законам этой страны при таком исходе женой овдовевшего мужчины становилась ее младшая сестра. Так Надия оказалась замужем, еще не вполне понимая, что это такое. Сына, которого назвали Фуадом, в основном на первых порах воспитывала бабушка, мама Надии, а сама новоиспеченная жена должна была находиться при муже. Молодой юрист понимал, каково Надие, совсем девчонке, было оказаться в такой ситуации и в такой роли. Поэтому он начал не с любовной науки, а со своей – юридической. Он рассказывал школьнице о том, что такое законы и для чего они нужны. Ни он, ни Надия не росли в бедняцких семьях, поэтому понятия о справедливости у них были благородны и далеки от практического применения на деле. Но он был старше, видел на судебных процессах гораздо больше несправедливости в отношении к беднейшим слоям населения, и потому пытался защищать их. И скоро оказался одним из зачинателей коммунистического движения в этой ближневосточной стране. Все это происходило почти на глазах у юной жены, которая уже привязалась к племяннику, как к сыну, а к вынужденному мужу, как к любимому существу. Потому что и о любовной науке побеждать новоиспеченный коммунист не забыл. Он был ласков, но требователен, а вчерашняя девственница воспринимала все как данность. Но своих детей у них пока не было – все растущая загруженность и ответственность при организации Коммунистической партии в этом азиатском государстве не позволяла уделять внимание личному моменту в ущерб общественному. Тем более ответственному, что негласно подключилась к этому процессу такая огромная держава как Союз Советских Социалистических Республик. Напряженность в их стране все нагнеталась, потому что правящей элите очень не нравились поползновения некоторой части их образованных соплеменников установить коммунистический режим в мусульманском по сути государстве. И вскоре это вылилось в решение устранить лидеров коммунистического движения просто физически. Но так как и с той, и с другой стороны много было образованных людей, связанных одним кругом, то скоро молодому коммунистическому лидеру стало известно о готовящемся устранении. Устранении не только его, а всей верхушки компартии. Об этом, естественно, узнали и в Советском Союзе. И придумали такой ход. Подготовив себе в краткие сроки замену из числа неизвестных правительству коммунистов, известная верхушка компартии должна была переехать в Союз, а неизвестная продолжить работу, уйдя в подполье. Так все и произошло. Таким образом Надия и ее коммунистический муж с их сыном Фуадом оказались в Москве, где им была выделена хорошая квартира в центре столицы и созданы все условия не только для проживания, но и для продолжения справедливой борьбы за власть ближневосточных трудящихся. Надию приняли на учебу в главный университет страны Советов, она скоро усвоила основы русского языка, и жизнь их потекла вполне спокойно и счастливо. В Москве у них родились еще два сына. Первого, то есть второго по счету, муж, которому втайне нравилась социальная система государственного устройства Соединенных Штатов, но в силу понятных событий обнародовать чего он не мог, назвал Рональдом, таким образом отыгравшись за свою глубоко спрятанную неприязнь к делу жизни, лишившему его родины и любимой когда-то профессии юриста. А второго, то бишь третьего, прижившийся уже в Москве муж под нажимом Надии, просто влюбившейся во вторую свою, как она считала, родину, назвали исконно русским именем Иван. Старший Фуад, легко говорящий на французском языке, так как на их первой родине он был вторым государственным, скоро закончил русскую школу, и отец смог его отправить на учебу во Францию. В те времена это было непросто, но таким русским иностранцам, как муж Надии, это позволялось. Считалось, что таким образом коммунисты усиливают свое присутствие во враждебном капиталистическом сообществе. И Фуад окончил курс наук в буржуазной Сорбонне, женился на такой же, как он, студентке из числа русских посольских детей, и они с молодой женой решили не возвращаться на социалистическую родину, тем более что в Союзе уже начались перестроечные брожения и чем там кончится дело, было совсем непонятно. А его «русские» братья Рональд и Иван заканчивали школу как раз во время этих самых перестроечных процессов. Отец, обращавшийся к их воспитанию постольку поскольку, поскольку в этой северной стране оказались такие красивые и обделенные мужским вниманием женщины, был вечно занят, как объяснялось, на обременительной руководящей работе. В общем, все сложилось, как в русской сказке. Было у отца три сына. Первый умный был детина, а другой - и так, и сяк, третий вовсе был чудак. Первый – Фуад – основал во Франции свое дело, подняться на ноги с которым ему помогли родственники с его исторической ближневосточной родины, поскольку были они людьми небедными и связь с первенцем всегда поддерживали. Со временем он вышел во влиятельные персоны и стал обладателем миллионного состояния. И только когда уже в России все устаканилось, стал навещать своих близких родственников в этой так и не определившейся в социальных координатах стране. Надия, за эти годы окончившая и университет, и аспирантуру при нем, работала в Телеграфном Агентстве Советского Союза, вещая на арабском языке на страны Ближнего Востока. Именно во времена ее аспирантства и состоялась та памятная пирушка, на которой Оглоедов и Пава познакомились с этой освобожденной женщиной Востока. Оглоедов уехал после окончания факультета журналистики по распределению в свою владимирскую глубинку, вернулся из которой в столицу спустя два года. Так как первым, кого он навестил, был Пава, то, конечно, он поинтересовался, как там Надия. С его слов, у нее все было хорошо. Вещая на страны Ближнего Востока, она получала от советского государства заработную плату, в два раза превосходившую среднюю зарплату отечественного московского журналиста. А вот личная жизнь дала трещину, о которой не знал даже Пава, потому что о