двойной фамилией Николяева-Нидвораева. Оглоедов, удивленный метаморфозой, как-то спросил ее, зачем она добавила такую незвучную приставку. Он бы понял, если бы она поменяла фамилию на какую-то дворянскую, как теперь все дворники делают. «В этом идиотском мире надо и жить по-идиотски!» - как всегда напористо ответила она. Вообще, несмотря на весь свой цинизм, она была неплохим человеком, даже советовала лопоухому провинциалу Оглоедову, как надо поступать в тех или иных случаях, пытаясь тому помочь найти себя в этом бурном море беспредела. Но переделать Оглоедова было не под силу даже ему самому. Он по-прежнему писал стихи, хотя это случалось все реже и реже, так как работа высасывала все соки, и даже стал вести поэтическую рубрику «Битва поэтов». Сергей Асланян, основавший эту рубрику в «Богомольце», ушел в «Литературную газету» к Юрию Полякову, с которым у него сложились хорошие отношения еще со времен, когда Ваграныч был в секретариате Союза писателей. Тогда, кстати, в их общей компании был и Лебедев, только-только пришедший главным в «МБ». Он и пригласил когда-то Ваграныча в свое издание. Но теперь Лебедев платил куда меньше, чем предложил Асланяну Поляков, а главное – все реже стали выходить литературные полосы, а их у Ваграныча была не одна, из-за которых поэт и писатель держался за многотиражный «Богомолец». «Культурные» страницы все больше вытесняла политика и экономика вкупе с криминалом. И в какой-то момент Асланян решился уйти, а его рубрика «осиротела». Тогда Оглоедов пошел к Петровановой и предложил себя в качестве ведущего «Битвы поэтов». Та согласилась, и он стал ведущим рубрики, немного ее переделав. В частности, он стал публиковать не только приличные стихи, но и откровенные образчики графоманства, дав им подрубрику «Из переписки с друзьями». После этого Петя Фильтр стал при встрече в коридоре редакции ядовито приветствовать его словами: «Здорово, ПОЭТ!», выделяя слово-звание, как бы незаслуженно присвоенное каким-то замответсеком. Когда-то Фильтр был неплохим спортивным журналистом, но, выйдя в начальство, давно уже не писал, считая себя большим журналистом и без этого. Как-то его даже пригласили быть главным редактором одного из очередных нарождающихся глянцевых журналов, и он согласился, уйдя из «Богомольца». Но скоро запросился обратно к Лебедеву в «МБ». Быть главным оказалось не так-то просто. А главный редактор Лебедев взял его вновь и даже поручил Фильтру поднимать одно из дочерних изданий «Московского Богомольца», с чем тот худо-бедно справлялся. Вообще стиль руководства Павла Сергеевича нравился Оглоедову. Тот никогда не удерживал своих сотрудников, даже именитых, если они вдруг решали уйти в другое издание, и это Оглоедов мог понять. Но чего не мог понять Серега – почему Лебедев этих «предателей», запросившихся обратно, так же легко брал вновь? Или почему на планерках Лебедев не останавливал изредка вспыхивающие перебранки между представителями разных отделов, а с явным интересом наблюдал, как собачатся два редактора или их представителя, лишь в конце ставя точку своим авторитетным приговором тому или другому. Иногда происходили вовсе казусные случаи. Как-то Артур Бабанян, ведущий рубрику «Саундтрек» и, как ходили по редакции слухи, придерживающийся нетрадиционной сексуальной ориентации, стал к слову возмущаться ситуацией, когда в магазинах пропали гигиенические прокладки, на что незабвенная Люся Громова, хохотушка, тащившая нелегкий воз молодежных неурядиц в своем отделе, открыто фыркнула: «Нам бы твои проблемы!» Вся планерка скорчилась, зажимая рты, а Лебедев улыбался с такой довольной радостью, что народ, не выдержав, грохнул смехом в открытую. Вообще планерка не раз оказывалась сценой, на которой происходили совершенно разные представления. Время от времени их устраивал и сам главный. Например, однажды зимой, когда вся планерка уже сидела на местах, а Лебедев припаздывал, вдруг распахнулись обе створки двери и в зал заседаний, где обычно и проходили планерки, двое дюжих телохранителей на большом, почти царском кресле внесли Павла Сергеевича Лебедева. На одной его ноге резко белел до колена гипс. Поставив кресло во главу стола, телохранители удалились, а Лебедев как ни в чем не бывало повел планерку. И лишь когда Фильтр как особо приближенное лицо главного редактора спросил патрона: «Павел Сергеевич, мы волнуемся, что случилось?», -хозяин газеты спокойно рассказал, что он катался ночью с приличной компанией на снегоходах по одному из подмосковных рыболовных озер и, поздно заметив и с трудом отвернув, врезался в прибрежный топляк. Но легко отделался, сломал только ногу. И прямо из перевязочной прибыл на планерку. Народ зааплодировал, что бывало лишь при награждениях кого-то из их коллег или при поздравлении их же с днем рождения. Обычно Оглоедов на планерках, в качестве замответсека показывавший главному макеты полос будущего номера, сидел по левую руку от него. Между ними стояло только несколько телефонов. Однажды один из них зазвонил. Лебедев поднял трубку, недолго послушал и произнес: «Я не могу сейчас говорить, я занят», - и положил трубку. Телефон тут же зазвонил вновь. Тогда хозяин издания сказал Оглоедову: «Подними трубку и пошли его на хуй». Серега поднял трубку и сказал: «Не звоните больше сюда, у нас идет планер…» Он не успел договорить, потому что Лебедев вырвал у него из рук трубку телефона и шмякнул ее на рычажок. «На хуй, я сказал, на хуй!» - проорал он перепуганному Оглоедову. Планерка затихла в ожидании бури. Но Лебедев уже успокоился и недовольно спросил: «Ну, что у нас дальше?» Замответсекам приходилось служить этакой подушкой, гасящей недовольство, например, несвоевременной сдачей материалов, исторгаемое, с одной стороны, дежурным редактором, ведущим номер, а с другой – авторами, всегда обиженными сокращениями своих текстов или вообще снятием их с полосы. Как правило, и те, и другие высказывали свое неудовольствие именно замответсеку, хотя он был просто передаточным звеном. Это здорово изматывало нервную систему. И ко времени подписания номера в печать ты был выжат, как лимон. Тем более что вовремя сдать номер почти никогда не получалось. Какая-то одна несвоевременно сданная информашка сажала весь номер. А это означало, что на завтрашней планерке дежурного редактора ждал разнос и штраф от главного. И тогда дежурный просил замответсека: «Ну ты сделай что-нибудь, а я оплачу!» И замответсека шел в редакционный бар и говорил: «Дайте мне бутылку водки и запишите ее на…» - дальше называлась фамилия дежурного редактора. С выведенными на пленку полосами, в которые заворачивалась бутылка, замответсека шел в типографию к начальнику печатного цеха. С виноватой улыбкой он садился напротив начальника и клал сверток на стол. Печатник уже знал, в чем дело. «Последний раз, - обычно говорил он, пряча водку в шкаф, и брался за телефон. – Наталья Андреевна, сейчас «Богомолец» придет, не меняйте ему время подписи». И оборачивался к представителю «МБ»: «Иди, тебя ждут». Но не всегда эта комбинация срабатывала. Если «Богомолец» опаздывал более чем на пятнадцать-двадцать минут, навстречу ему уже шли с трудом. Если опаздывал на час, в редких случаях могли скостить минут тридцать. Но печатники тоже ведь подставлялись, у них свое начальство было, и изредка, например, начальница монтажного цеха, где собирались пленки полос газеты и проставлялось время подписи в печать, проявляла свою принципиальность. Поэтому с каждым печатником в этой цепочке приходилось налаживать отношения и каждому улыбаться, если это не было по каким либо причинам совсем противно. Для всего этого совершенно не нужно было иметь высшего журналистского образования, и Оглоедов все больше чувствовал себя не в своей тарелке. Он проработал в «Богомольце» уже десять лет, и ни один замответсека на его памяти не поднялся выше своего незавидного поста, а все уходившие замответсеки уходили не по хорошему, взять хотя бы ту же Розу. И если бы не державшая его более или менее творческая работа по ведению поэтической рубрики, он бы, наверное, тоже стал подыскивать место с перспективой подняться повыше, ведь ему уже было глубоко за сорок. А с другой стороны, найти достойное место с каждым годом становилось все труднее. И Оглоедов стоял перед нелегким выбором. Но жизнь все разрешила сама. На работе начались неприятности. Сначала хромоногий Толик Бобанов, старший у верстальщиков, начал бойко ходить к Петровановой и жаловаться на Оглоедова, что тот неправильно размечает макеты, чем затрудняет работу верстальщиков. Чем он главному верстальщику не угодил, Оглоедов не успел понять, потому что вслед за этим посыпались другие неприятности. Как-то газета должна была дать материал к юбилею одного из самых востребованных сатириков России. Текст был написан уже недели за две до этого и прошел корректуру. Было это не в его дежурство, и в загоне, куда складывались загодя написанные материалы, Оглоедов его не нашел. Тем более что названия файла никто не помнил. Он доложил об этом Петровановой, и та сказала, чтобы он поискал его в таком случае в архиве корректуры, где хранились все прошедшие через этот отдел тексты как минимум за год. Там тоже долго искали и в конце концов выудили материал с именем сатирика в названии файла. Оглоедов успел одним глазом, потому что уже сажали номе