— Ну, здравствуй, сестричка.
— Привет, — не зная, куда деть руки, Варя накручивала на пальцы волнистые пряди. Улыбка искусственная, как интонации GPS-навигатора. С братом она не обнялась, не поцеловалась. Расстояние между ними вместило бы гроб целиком.
— Получила, стало быть, весточку, — сказал брюнет. — Я бабы Оксаны внучку попросил отыскать тебя.
— Познакомься, Коль, — Варя словно желала скорее переключить внимание брата на кого-то другого, — мой жених…
— Примите соболезнования, — Олег пожал шершавую кисть мужчины.
На лбу Коли багровел необычный шрам, будто отпечаток птичьей лапы, пацифик без кружка.
— Принимаю, — Коля хлопнул в ладоши, — прощайтесь пока, я с водителем поговорю.
Варя, задумчивая, смотрела на покойницу, и Олегу хотелось прочесть её мысли. Подходили старухи, глядели, кивали, понимая о смерти больше городских, иногда что-то говорили мёртвой Маланье. Олег расслышал:
— Ты уж там замолви словечко за нас.
Плюгавый старичок подхромал, ведомый внуком-подростком.
— Скажи, Маланья, не воровал я зерно.
Следом приблизилась толстуха:
— Горобыному скажи, чтоб нас не чипал.
«Горобыный… — подумал зачарованно Олег, — две тысячи семнадцатый год, а у них — Горобыный»…
Но в процеженном горящими огарками полумраке, ему было вовсе не смешно. Слишком много совпадений. Гроза без дождя. И под капотом… ты же помнишь… за миг до удара.
Воробьи. Не меньше двух десятков. Чёрные глазки буравят человека.
«Прекрати!».
Он поймал прохладное запястье невесты.
— Слушай. Твой кузен не хочет, чтобы мы уезжали. Машина повреждена, скорее всего. Попробуем выйти к трассе и остановить попутку.
Варя оторопело кивнула.
— Что ему надо?
Из забытья, как ботинок вслед за утопленником, всплыл обрывок беседы.
Олег шёл к «тойоте», Коля подбоченился у крыльца. Закурил и смотрел с теплой улыбкой на прислонённую к штакетнику лопату. Не ею ли он?…
Сбавив шаг, Олег вдруг спросил:
— Где вы были шесть лет?
Коля глубоко затянулся и выпустил дым в сумерки. Почудилось, что глаза его сверкнули, как стекольца, отразившие молниевую вспышку.
— Работал на пашне у Горобыного. От звонка до звонка, тек сказать.
В сенях Варя замедлилась. Олег не сразу заметил, отвлечённый тревожным копошением за отворёнными дверьми. Словно кто-то приплясывал там, сгибался и разгибался, дурачась. Тень от потолочной балки перечёркивала икону у входа, пририсовывал святому Николаю клюв. Тьма, заполонившая хату, состояла из мелких слоистых клочков, из пёрышек…
А ещё он задался вопросом, не становится ли в доме темнее, будто невидимые губы задувают свечные язычки по одной.
— Варь, ты чего?
Гром сожрал слова.
Но для слов невесты сделал паузу.
— Это я погасила свечи, — голос Вари дрожал, трагический и затравленный, по щекам текли слёзы. Столь резка перемена в настроении озадачила Олега. И её признание. О чём она?…
— Восемнадцать лет назад я баловалась и погасила свечи, а Горобыный похитил Колю.
— Нет, милая, — Олег был растерян, он спрашивал себя, не может ли безумие быть заразным, — это бредни.
— Бредни? — взвилась Варя. — Ты что, не слышишь?
Она затихла. Гром затих, и скрипящие доски пола умолкли. Он услышал. Шорох снаружи. Хлопанье крыльев. Гул.
Здесь и сейчас в доме мёртвой Маланьи он испытал безотчётный ужас, потому что допустил, наконец, что Горобыная ночь — это правда.
Справа распахнулась фрамуга, и ветер пронёсся по закуткам и комнатушкам, и затушил пламя. Коридор погрузился во мрак, но вспышка молнии помогла увидеть, как что-то схватило Варю сзади — большое, неправильное — и утащило на кухню. Хлопнула дверь, разлучая влюблённых.
Олег закричал.
После шести часов пути и ещё трёх часов таможенной волокиты, они, наконец, пересекли границу. Варя притихла, вновь погрузившись в воспоминания о детстве, которые, как подозревал Олег, таили достаточно болезненных моментов. Многое было рассказано ему, о многом он догадывался. Ранняя смерть матери, взросление в чужой семье. Что-то там с братом, конфликт, обозначенный парой холодных реплик. Возвращаться всегда не просто. Тем более ехать на похороны человека, вырастившего тебя, но оставившего в душе весьма противоречивые эмоции.
Сумерки сгущались. Душные, июльские, не приносящие прохладу.
Олег рулил, тайком поглядывая на возлюбленную. Она же, прикрывшись пологом тёмно-каштановых волос, сосредоточенно покусывала большой палец, хмурилась, и меж бровей появлялась морщинка, которую Олег обожал. Настороженные карие глазища вчитывались в риднумову рекламных щитов.