Вот только не всегда это добром оборачивалось.
Вообще, Михей и раньше недолюбливал перчики. С ними было как с погодой — не угадаешь. И если по небу хоть что-то видно, собирается дождь или будет ясно, то на перец сколько ни смотри, а пока не попробуешь, не поймёшь. Краснеет на ветке обычный сладкий, а как откусишь, аж глаза на лоб — до того злющий. А почему? Так ведь на другом краю теплицы растёт злой породистый «Чили», тонкий и едкий, как пиратская ухмылка. Он своей пыльцой с другими перцами делится — «злит», а сам от них «добреет». Причем иногда до совершенно беззубого состояния, хоть в салат режь.
В тот раз Баклан как чуял неладное — Михей разливает, а он на перчики поглядывает.
— Острые?
— Не-е, — трубит Михей из бороды.
Баклан берёт один и откусывает самый кончик. На передних зубах разжевывает, хмурится, глазами вертит. Михей ставит потную бутыль на стол, капельки ползут по стеклу и тают на скатерти. Смотрит на Баклана — ну как? От злого соседства у домашних перчиков характер не только ветреный, но и подлый, как у бомбы замедленного действия.
— Кажись, острый, — сжимает губы Баклан.
Михей берёт его перец и с сочным хрустом откусывает сразу половину. Заодно с семенами. Серёга тоже решает проверить, тоже берёт перец и тоже кусает. Отважно, но боязливо. Пока жуют, Баклан недоверчиво таращится на мужиков, как у тех бороды ходуном ходят.
— Не, — жуёт Серёга, — порядок.
Мужики берутся за стопки и дружно опрокидывают. Михей отправляет в рот остатки перца, Серёга сопит, пережёвывает, Баклан нерешительно мнётся на желтоватую бутыль — у той всё дно завалено «дровами», на полбутылки морщинистых кореньев. Настойка на злющем суздальском хрене — забористая. Баклан сдаётся, хватает перец и хрустит, облегченно вздыхает — сладкий. А Серёга делает вдох, а выдыхает уже пламя, напоследок представляя себя Змеем Горынычем, который вот-вот спалит скатерть. И прожевал уже, и проглотил, а тут как схватит…
Вот такие они перчики, злые и мстительные. Все нормальные, а один с халапенью опылился. Через час Серёге стало совсем плохо, думали даже «скорую» вызвать. Домой отнесли, хорошо лёгкий. Там жена его, не поверив в Серёгину трезвость, ругалась особенно самозабвенно. Вот тогда мужик на Михея и обиделся — за ту облыжную неловкость перед домашними, за ненужное и досадное падение в их глазах.
Катюха, жена Михея, тоже его ругала — знает же, барбос, что не всем по душе острота, и всё равно лезет, навязывает, прямо-таки насаждает. Мало ему, что вся теплица и пол огорода не по делу используются, на все эти горчицы да хрены, так еще и соседям неприятности. Лучше бы он, конечно, тюльпанами всё засеял, те хоть продать можно.
Михей молча сопел над борщом, шевелил желваками и слушал.
Утром взял нож и траурной тучей надвинулся на теплицу — истреблять перцы. За хлипкой дверцей его встретил привычный запах зелени. Душный, влажный и неместный. Михей погладил остроносые листья и осмотрел раздобревшие до зеркального блеска плоды — красные, зелёные, желтые, оранжевые и бурые, почти черные. Вспомнил рассаду. Как ставит её на окно под лампу, как робко тянется из земли первый росток, за ним второй, третий… тепло по сердцу так и льётся. Весна в этих местах неуверенная, будто пьяная, ночной мороз хоть когда готов ударить — высадишь зелень, а тот её за ночь минусом и побьёт, и тащит Михей в теплицу кирпичи, и строит там небольшую печку, чуть ниже пояса, и трубу вдоль крыши под коньком закрепляет — всё впрок должно идти. Топит, ночью встаёт, чтобы дрова подкинуть и молодую поросль проверить.
Нож в руке потяжелел, будто по́та насосался. Душно стало. Михей пробежал глазами по ухоженным кустам, по доверчиво сверкавшим из под листьев перчикам, и горько вздохнул.
Катюха осмотрела метровую стопку ящиков и хмыкнула. А с остальным что? Михей поднял на неё глаза, кольнул страшным взглядом и покачал головой. Собрал урожай, а кусты изничтожил.
— А-а, — махнула Катюха.
Не повезло ей с мужиком, так она считала. Вот стоит рядом, пялится на свои перчики, как с детьми с ними возится, а настоящих и нет. Не с той ли остроты, что он жрёт с утра до ночи? Кашу за ним и собаке не дашь — до того острая. А хрен тереть начнёт, куда там луку — в дом не зайти, аж глаза щиплет.
Катюха винила за бездетность мужа, в её роду у всех женщин с этим был порядок. У неё две сестры, и у каждой по двое детишек. Грешным делом, Катюха стала присматриваться к Ерёме, который жил у оврага, его жена последнее время болела, вяла как сорванный цветок, того и гляди… а мужик-то ничего… Ерёма… эх, до чего же плохо это. Неправильно! Вот так думать. Михей дельный, хозяйственный, молчаливый немного, зато добрый. Только зачем ему столько доброты, если разделить не с кем? Её бы детишкам.