- Чего? Куда? – спрашиваю, а мужики вокруг уж и подслушали, уж и лыбятся похабно, цокают и даже про зависть говорят, а что говорят – не пойму, у самого так зашумело в голове, что ни одной мысли.
Привела меня девка на площадку пятого этажа, завернула за угол, а там Соня стоит.
И за руки меня берет, и смотрит глазами, полными слез. Вот хочешь верь, хочешь нет - картина.
- Я тебя так не отпущу, - говорит. - Двадцать лет тебя ждала, и тут же теряю! Пошли.
Потащила меня Соня да в комнату какую-то привела, и ну давай... В общем, остальное я вам рассказывать не буду, не тот жанр.
Ну и прошло всего ничего, и давай меня все разыскивать с криками, а больше всего Славич старался, мстил будто.
- Свят! – кричит, - Свя-а-а-ат!! Свя-а-а-а-а-ат!!!
Вот зараза. Оторвался я от Софии с грехом пополам и мукой смертной, гляжу в окно – а солнце уже за полдень перевалило! Когда только часы пролетели?
- Да Свят! Где ты, черт тебя дери! - уж ближе раздается.
- Иди, милый, - проблеяла Соня и не выдержала, уткнулась в грудь и заревела в голос.
На этот-то звук видимо Славич и пришел, дверь открыл и хотел сказать что-то похабное, да я ему кулак показал.
Так и стояли мы – он, Соня ревущая и я как подушка для слез. Ну порыдала она еще немного, да и отпустила, одной рукой лицо закрыла, другой толкнула:
- Ладно, иди.
И я пошел – как во сне, мокрой грудью вперед. Славич мне что-то говорил, потом молча стал направлять – поворачивать по коридорам да лестничным пролетам, а я шел как заводной мишка.
Ну вот и вышли наружу.
- Че там, - Чулпан спрашивает, - пойдет Ковбой, или нет?
- Про Ковбоя не знаю, - отрезал Славич, - я этого ковбоя еле от бабы оторвал. Молодец, влюбился под самый конец.
- На себя посмотри, - хрипло изрек я, с трудом начиная воспринимать своими ощущениями окружающую действительность.
Вышли мы и оказались в толпе мужиков со стволами. Влился я в толпу и как-то успокоился. Подчинил, так сказать, свой индивидуальный разум коллективному.
А просто такая куча мужиков в одном месте – что-то невообразимое, похожее на одного большого зверя, со своим большим и сильным злым духом. И этим духом я вроде как заразился.
Особенно когда толпа мужиков со стволами, так от чувства своей силы так колбасить начинает, будто горы можешь своротить. Ты как будто коготь одного большого лютого зверя. Такого можно успокоить только прямым попаданием бомбы, да те, слава Богу, кончились лет сто назад, - так что, значит, ничем.
Зверь стоял, курил в пару десятков сигарет сразу, ругался, спорил, даже песни пел хором. От поднятого балагана переполошилось все окрестное население – икары со свистом резали воздух черными молниями, обезьяны тревожно верещали, лаяли собаки, и даже, если мне не изменяло зрение, серые тени пауков скользили по стенам соседних домов.
Кое-как построившись под матерными криками качевых бригадиров, двинулись мы в путь, лежавший через заросший лесом проспект. Идти нам было часов четыре-пять, до каменного моста, где кончался Летарский и начиналось Криволучье.
Шел я, ноги переставлял, и с каждым шагом мне казалось, что ниточка между мной и Соней натягивается все сильнее. Натягивается, а рваться не рвется, только тоньше становится. Чудно. И больно.
Впереди шел авангард – двое крутых парней с пулеметами РПК, на всякий случай. За ними шли два снайпера с СВД. А за снайперами пехота, основное ополчение, мы. Затем шли рабы с обозом. Замыкал шествие арьергард – такие же два снайпера и два пулеметчика.
Кач шествовал где-то в середине, в кольце охраны, не очень достойно прячась за телами соратников. Говорили, что некоторые очень хотят его смерти – да разве в наше время таким кого-нибудь удивишь. У каждого найдется хоть одна букашка, которая ему смерти хочет. А то и две. Все сейчас кому-нибудь смерти хотят, вот мы – Тузу, например, а он, наверное, - нам. Время такое.
Свернув с одной улицы на другую, мы повстречались с небольшой командой торговцев. Ребята как раз направлялись к Качу, чтобы снабдить его партией патронов. О нашем мероприятии они были наслышаны, но, хотя красноречие Кача близилось к запредельному, отказались с вежливыми улыбками – было видно, что им очень хочется покрутить пальцами у виска, но из уважения к такой куче людей и стволов они воздерживаются от подобных жестов.