В первую ночь, когда она осталась в доме одна после несчастного случая с Гарольдом, Джанет взяла шубу с собой в постель. Она рыдала, зарывшись лицом в шелковистую шерсть и заснула, сжимая её в объятиях.
Однако вскоре шуба перестала приносить ей утешение, стала лишь напоминанием о её потере. Она не могла смотреть на неё, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ней, носить ее.
И поэтому Джанет убрала ее в шкаф.
Оставила её там и не доставала.
Не доставала уже более двух лет.
До того дня, когда она, расчёсывая свои густые каштановые волосы перед зеркалом на туалетном столике, не заметила серебряную нить.
Её первый седой волос.
Но мне всего тридцать шесть! Тридцать шесть — это еще не старость!
Хотя, видимо, тот самый возраст, чтобы начать седеть.
Именно тогда Джанет решила, что нужно продолжать жить дальше. Она позвонила в театр Баркли и забронировала место на мюзикл «Кошки» в субботу вечером. Затем она достала из шкафа свою горностаевую шубу.
В «Bullock’s»[42] она купила по этому случаю элегантное чёрное вечернее платье.
В день представления Джанет отправилась в салон красоты. Она подумывала о том, чтобы покрасить волосы. Но ей нравился её естественный цвет. Кроме того, идея закрасить седину показалась ей трусливой. Лучше было принять это, смириться с осознанием того, что её жизнь продолжается, идет своим чередом, и использовать каждый следующий день с максимальной пользой.
Она подстриглась очень коротко. Отчего стала выглядеть дерзко и чуточку моложе.
В тот вечер, перед выходом, она некоторое время стояла перед большим — в полный рост — зеркалом в прихожей и разглядывала себя.
Элегантное платье с глубоким вырезом было совершенно новым. Горностаевая шуба тоже выглядела новой. И Джанет чувствовала себя совершенно по — новому.
«Если бы только Гарольд мог видеть меня сейчас», — подумала она.
Её глаза наполнились слезами.
Перед выходом из дома ей пришлось заново накрасить ресницы.
Поездка в Голливуд заняла полчаса. Вместо того чтобы искать свободные места на парковке, она оставила свой «Мерседес» на ярко освещенной платной стоянке в четырёх кварталах от театра.
Дул холодный осенний ветер. Джанет чувствовала себя комфортно в своей шубе.
Она забрала свой билет в кассе. В тепле фойе «Баркли» сняла шубку и перекинула её через руку. Сев на свое место, она сложила её, положила на колени и гладила во время спектакля. Будто кошку, лежавшую у нее на коленях. Но ни у одной кошки никогда не было такого великолепного, приятного меха.
Джанет никуда не пошла во время антракта. Вместо этого она встала перед своим креслом и огляделась по сторонам. Конечно, она не увидела знакомых лиц. Но заметила нескольких женщин в мехах. В основном в палантинах, а не в шубах. Большинство женщин, носивших меха, были значительно старше Джанет. Некоторые — очень старыми.
Неужели она была единственной женщиной в театре моложе шестидесяти лет, пришедшей на спектакль в меховой одежде?
Выглядело именно так.
Всегда ли так было?
Джанет так не думала.
Могло ли все так сильно измениться за столь короткое время? Менее чем за три года?
«Может быть, все из-за этих фанатиков-зоозащитников, — подумала она. — Неужели они смогли отвратить целое поколение от ношения мехов? Похоже на то. Что-то вдруг изменилось».
Если только дело не в спаде экономики, и большинство людей попросту не могут позволить себе такую роскошь…
Свет начал гаснуть.
Джанет села на место.
В конце представления она плакала и хлопала в ладоши. Затем вытерла слезы, прижала шубу к животу и вышла в боковой проход.
Направляясь в фойе, она испытывала чувство гордости.
Прийти сюда было для нее таким большим шагом. Она сама всё организовала, нарядилась и пришла в театр. И ей понравилось выступление. Всё было почти идеально. Если бы только Гарольд был с ней…
«Я сама по себе, — мысленно сказала она. — И я отлично справляюсь».
Теперь все будет проще.
На следующей неделе она попробует новую пьесу. И, может быть, рано или поздно она наберется достаточно смелости, чтобы пообедать одной в хорошем ресторане.
В конце концов, она даже может встретить такого замечательного мужчину, как Гарольд.
Влюбиться.
Боже, разве это не было бы восхитительно?
Вздохнув, Джанет снова надела шубу. В вестибюле было жарко, поэтому она не стала застёгивать пуговицы. Застряв в толпе, ожидающей выхода, она пожалела, что вообще её надела. Люди прижимаясь, давили со всех сторон. Воздух казался горячим, тяжелым, удушливым.