Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.
Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.
И что дальше?
Отвернётся?
Или кивнёт?
Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.
— Хочу тебя, Ми. Останешься? — шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. — Я дико соскучился.
Мы обручены, до алтаря — пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь — как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.
Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.
Врать — подло, а говорить правду — слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.
Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.
— Ну всё. Приехали, — негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.
Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити — прячут лица от объективов.
Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.
Пора.
Пора выйти не только из машины.
Пора выйти из затяжного молчания.
Я провожу ладонью по юбке, проверяя, на месте ли складки, по пиджаку, ощущая под пальцами плотную ткань — мой личный доспех. Двенадцатисантиметровые шпильки устойчиво упираются в коврик салона.
Для примы это всего лишь другая сцена.
Другой свет.
Другие зрители.
— Готова? — тихо спрашивает Шон.
Нет.
— Да, — отвечаю ему я.
Дверца открывается, и прохладный майский воздух мегаполиса касается щёк, приводя в чувства.
Вот она — моя дорожка из жёлтого кирпича, ведущая прямиком в зону радиации.
И на этот раз я не собираюсь бежать.
6
Как и всегда, блистая манерами английского лорда, Шон выходит первым, манерно поправив манжеты сорочки, торчащей из-под пиджака. Обходит машину и, распахнув дверь, протягивает ладонь, помогая мне выбраться. После чего следует едва заметное касание тыльной стороны моей ладони: его губы греют и успокаивают лучше чая с ромашкой и пустырником. Подобная демонстрация трепета — его негласный сигнал: «Я рядом».
Но даже эта нежная забота не спасает от неприятно сгущающегося официоза. У VIP South Entrance (южного входа) нет места случайным прохожим или фанатам в помятых футболках. Под строгим навесом — только чёрные седаны и люди, чей статус считывается по безупречному крою пальто.
Разница между моими воспоминаниями о «Лужниках» и МСГ — колоссальная. Никаких парней с пивом в пластике, норовящих заехать тебе локтем в бок. Здесь царит совершенно иная, рафинированная агрессия.
Пройдя через автоматические двери, суета Манхэттена мгновенно отсекается. Вместо гула толпы — приглушённые голоса охраны и мягкий свет холла. Шон уверенно ведёт меня к лифтам Event Level (самый престижный уровень стадиона), в обход прохода к общим трибунам.
— Мистер Миллер, мисс Меченикова, добро пожаловать, — учтиво произносит хостес, коверкая мою фамилию на американский лад.
В уши бьёт звук лазерного луча, поглощающего данные наших приглашений. А я улыбаюсь: через каких-то три месяца и моя фамилия будет Миллер. Прикрываю глаза, стараясь придать лицу серьёзный вид, но, прокрутив внушительный камень на кольце, улыбка снова расплывается — её не скрыть.
Писк лазерного считывателя перестаёт неприятно резать уши.
— Ты чего? — Шон тоже улыбается игриво, постреливая глазами.
— Фамилию твою примерила.
— И как? — тёплые губы снова касаются тыльной стороны ладони.
— Нравится… И ты нравишься.
Мы входим в кабину просторного лифта, где уже расположились те, ради кого Шон сегодня готов прыгнуть выше головы. В замкнутом пространстве, пахнущем дорогим табаком и селективным парфюмом, концентрация власти зашкаливает. Как и моя мигрень, собственно — каждый раз одно и то же: от резких запахов выносит виски и затылок.