— Окей, сорян, не мое дело.
Дело не мое, и она не моя. Руками трогать нельзя, но смотреть-то мне никто не запретит. Вот я и смотрю. Жру ее глазами, запоминаю каждый изгиб, каждую родинку заново. Через каких-то пять часов я вернусь в пустую квартиру, нужно вещи паковать, а там как карта ляжет. Возможно, по истечении арендного срока сразу в МСК двину.
Так что пусть хоть глаза мне сейчас выцарапает. Неизвестно, когда доведется вот так поглазеть. Так что хер отвернусь.
— Нам бы обсудить кое-какие моменты, — вбрасываю, чтобы забить звенящую тишину. С пользой время скоротать. — Думаю, в конце месяца в Москву улечу. Всё, как ты хотела. Наслаждайся победой, Бу. Когда будешь настроена, нужно решить, как комфортно организовать мое общение с Эмми.
Сухой, безразличный жест в виде поддавшихся плеч. Впрочем, чего-то более теплого я и не ожидал. Только почему губы у нее так дрожат?
Ну что за женщина.
— Ты слышишь, Мирослава? Я тебя оставляю в покое, — выдавливаю, с улыбкой пытаясь сдержать горечь. — Улыбнись хоть. Неужели я не заслужил даже эти чаевые?
«Я вот улыбаюсь тебе, как дебил, улыбаюсь, а ты не смотришь...»
Реакция — ноль. Телом она здесь, но содержанием растворилась в прострации.
Кладу свою ладонь сверху, на ее ледяную. Холод не скрывает даже ткань перчатки. Колотить начинает обоих. По ощущениям, стены вокруг — изо льда, а не из бетона. Хочется содрать этот холод, укрыть ее, спрятать, но я не шевелюсь. И пиджака своего не предложу. Боюсь спугнуть, боюсь, что она очнется и заберет у меня это единственное, ничем не подкрепленное право — чувствовать ее руку в своей.
Дожил, блядь.
— Спасибо, — шепчет, едва заметно сжимая мои пальцы в ответ.
Какой простой жест, а полы под ногами в движение приводит.
Поворачивается красавица. Взгляд сходу на губы алые падает — они у нее мягкие, нежные. Улыбается. Наконец-то улыбается. Перед тем как в глаза ей заглянуть, внутренне группируюсь — замерзну сейчас насмерть, ведь в океане ее Ледовитом.
Смотрю — а льда нет. Там ледники трещат и тают, преобразуясь в слезы.
— Что случилось?
— Всё хорошо, — надломленным голосом шепчет и отворачивается. Опять закрывается от меня. Опять врет. — Смотри, — указывает в сторону вестибюля на первом ярусе.
Мне ссать с высокой колокольни. Будь там, скажем, Сидни Суини, сверкающая сиськами на шесте. Сомневаюсь, что найдется что-то, способное перетянуть на себя мое внимание. Оторвать меня от глобального потепления — у меня тут айсберги тронулись.
— Там Шон и Нельсоны. Пойдем...
— Мирослава! — зову полным именем. По-другому не знаю, как стопорнуть егозу. По тапкам к костюму дала. За плечи перехватываю, дергая на себя, хочу заставить смотреть в глаза. — Я спрашиваю: что случилось?!
Вместо внятного ответа получаю шипение и искаженное лицо, будто я ее на болевой взял.
Адекватная реакция вменяемого мужчины на панический страх в глазах женщины.
Отшатываюсь. Убираю руки.
Только вот без моей поддержки она, сгорбившись, оседает, обхватывает себя за бок руками.
У меня редко получается контролировать себя рядом с ней, но сейчас случай исключительный. Я точно знаю, что не от моей руки в бараний рог ее скрутило. Насколько могу, нагибаюсь к ней ближе, аккуратно придерживаю и уточняю:
— Я сделал тебе больно?
Одну руку с себя не снимает, второй на мраморные перила опирается. На вопросы не отвечает. Кажется, ей дышать тяжело.
Твою мать.
Сдаюсь, решив разбираться самостоятельно, ибо от нее я нихера не добьюсь.
Воспользовавшись заминкой, обхожу со спины и, пока не успела меня тормознуть, оттягиваю платье, заглядывая в вырез.
Да твою мать!
Злость перекрывает кислород. Ярость застилает видимость. Сдавленный мат рвется из горла.
А вот и очередная потеря контроля вблизи нее.
Ее бочина в масть моей — всех цветов фиолетового, сука. Уродливый след на фарфоровой коже.
— Это чё, блядь, такое? — роняю голос до рычания, пока применяю дедукционные наводки в действии. — Это он? Жених твой идеальный?
Я убью его нахрен. Замурую в мраморные ступени, к которым он подходит.
Все правила привычно, по накатанной, летят к черту. Вся выучка, все тренерские установки — в хлам. Перед глазами опускается давно знакомое багровое забрало, и снова я судья без мантии, судья, блюдущий исключительно ее интересы в обход всем законам.
Дергаюсь в сторону лестницы с рабочим вариантом в голове. Мне бы только добраться до него — и повеселимся. Крестики-нолики, где пол вместо бумаги, а лицо костюма — фломастер. Игра, в которую мне не терпится поиграть со дня знакомства.