Буквально врасти в него пытаюсь.
До капли выпить всё то, чего была лишена долгие годы.
В пустыне же без него жила.
Так он сказал, когда трахал меня пальцами на террасе.
Вспоминая те грязные ласки, распаляюсь.
Завожусь.
— Мо... — стону ему в губы, перебирая пальцами пуговицы на рубашке.
Вслепую рву петли.
Сдёргиваю ткань вниз, одержимо пробивая себе путь к его раскрашенной цветными гематомами груди.
Господи, какая же дура...
Я ведь и правда настолько ослепла от ревности, что не заметила: на том злосчастном снимке Ингрид его лицо и тело были идеальными.
Чистыми.
Без жутких следов, оставленных клеткой.
Мне мало.
Мне всегда его мало.
Мне нужно всё.
Сейчас же.
Вся его сила, вся его злость, вся его сумасшедшая любовь.
Скулю, царапая ноготками его бицепсы, не давая отстраниться, когда стоящий между моих разведённых бёдер Матвей делает шаг назад.
— Я здесь, маленькая. Я с тобой, Бу, — с одышкой произносит он и, сделав глубокий вдох, вновь накрывает мой рот поцелуем.
— Я ведь трахну тебя сейчас. Ты это понимаешь? — отстранившись, Матвей жёстко фиксирует мою шею ладонью. Заставляет смотреть в глаза. Касаясь моего лба своим, нервно выдыхает: — Скажи, что хочешь. Скажи, что всё по обоюдному... Ну же.
— Да... — трусь лоном об упирающийся в меня рельеф его ширинки, постанывая от концентрирующейся тяжести внизу живота. — Обоюдно. Хочу тебя, Мо. Хочу.
— Платье дорогое?
— Без понятия. Его сегодня принёс курьер от... — прикусываю язык, но поздно.
Хватка Аристова на моих бёдрах становится железной. Агрессивной. До боли.
— От Миллера? — рычит, вжимаясь в меня всем телом так, что металл под нами прогибается с тяжёлым, гулким стуком. — Отвечай!
Лёгкие работают на максимум, запуская аварийный режим. В панике задыхаюсь, не зная, что говорить.
Мах. Резкое движение вниз по плечам. Бретельки падают, высвобождая ноющую грудь навстречу июльскому воздуху. Лёгкий порыв ветра поднимает мурашки по телу. Соски скручивает болезненными узелками.
— Какая разница... Это всего лишь тряпка. Мне плевать на неё, — произношу одними губами.
— Отлично.
Оглушительный, яростный треск.
Взявшись обеими руками за разрез, Матвей одним движением раздирает алый шёлк от самого подола.
В хлам.
Инстинктивно пытаюсь прикрыться обрывками, но Мо не позволяет. Перехватив мои запястья одной рукой, Аристов грубо заводит их мне за голову, распластывая моё тело по капоту.
Ещё никогда я не чувствовала себя такой уязвимой. Ни перед кем и никогда.
Даже перед ним.
Щёки горят, сердце спотыкается, дыхание сбито.
Развожу шире ноги, краснея.
Заведённая.
Пошлая.
Для него готовая.
Скулю, умоляя не прекращать жёсткие движения пальцев.
Запрокидываю голову. Пальцы на ногах судорожно сводит.
Высвободив руки, сцепляю их на его напряжённой шее. Освободившаяся широкая ладонь Матвея ложится на тяжёлую грудь, поочерёдно сжимая её.
Я сейчас кончу.
Обе мои личности просят большего.
Склонившись надо мной, Матвей ласкает меня, сводя с ума.
И это крышесносно.
Но всё ещё мало.
— Да трахни ты меня наконец... — выгибаюсь дугой навстречу его ласкам, ощущая спиной прохладу железа.
Накрывает первый, короткий оргазм.
К луне и звёздам лечу.
В них растворяюсь.
— Презерватив? — Мо дёргает ширинку, спуская брюки по, как он сам заметил, «охрененной заднице».
— Что?..
Сознание выжжено. Я ничего не соображаю.
— Презерватив нужен? Быстрее, Бу. Сдохну, если не войду в тебя. Я чист.
— Я тоже.
Первый оргазм не спасает.
Между ног всё ещё горит.
Матвей больше не сдерживается.
Один мощный толчок — и он входит в меня до конца, со сдавленным стоном замирая внутри.
— Пиздец ты узкая... Расслабься, маленькая, — шепчет между рваными поцелуями. Не двигается, позволяя привыкнуть к себе. — Сейчас будет хорошо, Бу. Обещаю.
Мне уже хорошо.
Так хорошо, что хочется выть.
Жадная и ненасытная, я всё ещё хочу чувствовать его каждой клеточкой.
Словно читая мои мысли, Матвей резко притягивает меня к себе.
Пальцы до боли впиваются в мои ягодицы.
Он начинает двигаться.
Быстро.
Мощно.
Жёстко.
Шаг за шагом оттесняя нас от капота к распахнутой двери машины.
На задворках сознания мелькает мысль, что мы выжили из ума. Вокруг ни души, но это не значит, что нас не могут застукать в любую секунду.