Повторяю всё то же самое, но уже языком. Намертво фиксирую подрагивающие бедра, трахая ртом. Пальцы Миры путаются в моих волосах в слепой попытке то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть от избытка чувств.
Ее дрожь волнами разносится по моему телу. Короткая судорога — и вспышка дикого, оглушающего оргазма.
Кончает сладкая, выкрикивая заветное «да». Вдаваться в подробности не намерен. Считываю в свою пользу.
Довольный, нависаю сверху. Вожу головкой у самого входа, собираясь толкнуться внутрь.
Звонкий хлопок из глубины квартиры и шлепанье детских ног отрезвляют запал. Все дальнейшие действия проносятся, будто на ускоренной перемотке. Резко подрываюсь к шкафу. Хватаю первую попавшуюся майку, кидаю ее Мире. Сам запрыгиваю в домашние штаны. Только и успеваю затянуть на них шнурок. Дверная ручка прокручивается. Разбойница проснулась и ищет мать.
Дверь спальни приоткрывается. На пороге, потирая сонные глаза, стоит Эмми с плюшевым медведем в обнимку. Ну что за клевая у меня малыха. Тащусь с нее.
— Мамочка?.. — сонно тянет дочь, так сильно похожая на кошмар моего детства и юности.
Подскочив как ошпаренная, смущенная, забавная Буба пулей вылетает в коридор, унося дочку подальше от пропитанной пороком комнаты.
Наспех умываюсь ледяной водой и иду на поиски. Нахожу их в спальне Миры — кровать тут пошире...
Обняв повторно заснувшую Эмми, Мира лежит, прикрыв веки.
Стою в дверях и улыбаюсь как дурак, вспомнив, что она сказала «да».
Устраиваюсь рядом. Прижимаю Мечникову вплотную. Лапами лезу под майку. Никакой пошлости на этот раз. Просто хочу ощущать ее постоянно. Засыпаем в обнимку — как раньше, больше тысячи ночей назад. Сгребаю свое добро в охапку, вдыхая родной запах.
Прежде чем сознание окончательно гаснет, ловлю себя на мысли: дышать наконец-то стало легко. Впервые за долгое время за грудиной ничего не фонит. Все старые раны и дыры намертво запаяны.
— Люблю тебя, беда моя клубничная, — шепчу в затылок, проваливаясь в темноту. — Кажется, всю жизнь люблю. И скучаю столько же.
Ответила ли она что-то — уже не слышу. Проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
Короткий, правда.
Утреннюю тишину прорезает радостный, оглушительный визг. Маленький ураган проснулся и вовсю носится по кровати, прыгая по нам, как по батуту. Спать хочется пиздец. В глаза словно песка засыпали, но надо вставать. Сегодня слишком важный день, чтобы его проспать.
Выдыхаю сдавленное «оуф» под тяжестью крошечного тела, метко приземлившегося прямо на мои многострадальные ребра.
— Мама! Мама, папа с нами спит...
Громким шепотом ставит в известность мать. Раздирая один глаз, наблюдаю, как Мира рядом сонно жмурится, пытаясь прикрыть припухшую губу краем одеяла. Но разве от маленькой проныры что-то скроешь? Внимательная и дотошная. Мой характер.
— Мам, а что с ротиком?
Взволнованно перетягивает одеяло на себя.
Перехватываю инициативу, пока Бу не насочиняла лишнего. С нее, блядь, станется.
Сгребаю мелкую в охапку, утыкаюсь небритой щекой в мягкую макушку. Эмми радостно визжит, громче будильника бьет по ушам, способствуя пробуждению.
— На пиратском корабле начался шторм, качка... — подмигиваю Мире через голову дочери. — Уффф. Еле отбил нашу маму у пиратов.
— О-о-о... — округляет рот, широко распахнув свои огромные глаза.
Приманиваю дочь пальцем, намекая на тайну, которую сообщу только по секрету. На ушко. Дочь послушно склоняется и замирает. Делюсь расписанием дня: сегодня по плану утренник, куча ее друзей, штурмующих два этажа. Аниматоры под прикрытием и торт со свечами — всё расписано по минутам.
— А завтра... — делаю паузу, подпитывая детский интерес. — Завтра полетим домой. Все вместе.
После целой тучи вопросов разбойница задает самый волнующий:
— А как же Ли? — складывает бровки домиком переживательная малышка.
— Если хочешь, возьмем с собой.
— Ура! — громко хлопает в ладоши, снова переходя на шепот. — Его хочу взять. А Гритта и Шон? — хмурится, поглядывая на наблюдающую за нами Миру. — Их можно не брать?
Да моя ж ты девочка. Нутром чует лишних людей в нашей банде.
— Этих двоих в самолете не будет, — чеканю уверенно. — И в жизни тоже. Места закончились.
Задумывается, переваривая новости, а потом выдает то, от чего у меня сбоит дыхание и вырывается искренний хохот:
— Значит, раз мама не женится на Шоне... на ней женишься ты?
Снова эта «принадлежность» Миллера к женскому полу веселит. Малышка бьет не в бровь, а в глаз. Счастливый смех Миры тонет в подушке, а я смотрю в честные, любопытные глазенки с четким пониманием: на этот бой я выйду с самым большим удовольствием в жизни.