Две искры в одном помещении. Рано или поздно полыхнет так, что разнесет весь мой зал.
Ну уж нет. Этому не бывать.
— Ей одиннадцать, Константиныч. Рано еще на пацанов смотреть. Пусть о математике думает, — отрезаю я, пытаясь унять глухую тревогу в груди.
— Ну-ну, — тихо смеется старик, и этот смех чудится мне скрипом сухой ветки. — Круг замыкается, Матвейка. Жизнь — штука цикличная. Помнишь, как с моей Мирой вокруг друг друга кругами ходили? Вот теперь садись в первый ряд, покупай попкорн. Будешь на своей шкуре тестировать, каково это — быть меж двух огней. С одной стороны — взрослеющая кровиночка, втрескавшаяся по уши в твоего воспитанника. С другой — боец, не совпадающий сам с собой. И поверь мне, твой Ислам — это ты же, только в кубе. Вспомнишь мои слова, когда он нашу Эмми разглядит. Подберется поближе и перед важным этапом прокатит нас на веселых каруселях. Сорвет подготовку, и будешь ты по залу бегать и волосы на себе рвать, как я когда-то из-за тебя.
Я недовольно клацаю зубами, издав глухой рык. Сказать нечего — крыть старого пса нечем, правда глаза колет. От мысли, что через несколько лет этот голодный зубастый щенок будет смотреть на мою Эмми так же, как я когда-то смотрел на Миру, внутри закипает чистая, первобытная ярость, смешанная с гордостью.
В этот момент в ноги мне с разбегу влетает пятилетний вихрь. Мой младший сын, до этого с сопением собиравший тренировочные конусы у зеркала, повисает на моих спортивках. Прерывая тяжелые мысли, легко подхватываю мальчишку одной рукой и одним движением забрасываю себе на шею. Мелкий тут же цепляется за мои волосы, победно хохоча.
— Ислам! Больше отдачи! Антон, молодец, — выкрикиваю я. — На сегодня всё!
— Мирослава с меня скальп снимет. Опаздываю на четверть часа, — оправдываюсь как сопляк перед тренером, передавая ему правнука.
— Ну лети, орел, — хлопает меня по плечу дед. — Ну что, детвора, поедем чаи гонять с яблочным пирогом?
Это слышу уже на бегу, устремляясь к выходу из зала.
— Тебя подвезти? — вдруг присвистывает старый пес, обращаясь к Исламу.
Этот вопрос вызывает во мне мощный приступ негодования. Я затормаживаю у самого выхода, оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на густо покрасневшую Эмми.
Блядь.
Ну нет же. Только не это.
— Иди, иди, Мотя. Чего застыл? Тебя там, кажется, время поджимает, — подмигивает мне Константиныч с ебливой хитринкой во взгляде.
И, словно в подтверждение, в кармане вибрирует телефон.
Достаю его — на экране светится застывшая в движении Мира, моя «Жвачка», в балетной пачке. Фото из далекого прошлого, которое я до сих пор не сменил на вызове.
Ладно. Разберусь с Гаджиевым позже.
Отбиваю вызов, тут же перезваниваю и быстро говорю в трубку:
— Детей сдал, выезжаю из зала.
Выслушиваю короткую инструкцию по эксплуатации свободных от родительских обязанностей часов. Несколько раз повторяю, какая у меня понимающая, золотая жена. Отключаю телефон, прыгаю в тачку и завожу мотор.
Не дожидаясь лифта, решаю, что пешком будет быстрее. На двадцать четвертый этаж добираюсь со сбитым дыханием. Это только в душе я до сих пор молод, свеж и всесилен. По факту же четвертый десяток разменял — нагрузки дают о себе знать.
В квартиру вваливаюсь, вспотев как собака. Минуя аппетитные запахи, доносящиеся с кухни, и легкий звон посуды, прошмыгиваю прямиком в коридор и направляюсь в ванную.
Сбрасываю с себя пропитанную потом тренировочную одежду, бросая ее в корзину для белья. В ванной тепло, пахнет лавандовым мылом, дорогой солью для ванн и розовым гелем Миры. Бессменный запах, от которого по-прежнему штырит.
Включаю воду на максимум, настраивая плотные горячие струи, и шагаю в просторную душевую кабину из матового стекла. Тяжелые капли бьют по плечам, смывая дневную усталость и застрявший в порах запах зала. Выдавливаю на ладонь приличную порцию ментолового геля и принимаюсь намыливать торс и шею.
Пена попадает в глаза, разъедая слизистые.
В этот момент за спиной раздается тихий шорох открывающейся стеклянной двери.
В кабину входит обнаженная Мира. Касается моих лопаток. Переходит к бицепсу, поглаживая. Забываю о любом дискомфорте. Её прохладная, молочного цвета кожа резко контрастирует с моей — тёмной, раскалённой от бега по лестнице и горячей воды. Ещё один шаг — и она прижимается ко мне со спины вплотную. Нежные, скользящие по мыльной пене руки оглаживают мою грудь, хаотично скользят по торсу и спускаются ниже, заставляя меня резко перевести дыхание.