Где-то там, за этой сеткой, скоро появится Лёшка — его выход должен быть следующим.
Во время первых нескольких кардов наша компания развлекалась как могла: от обсуждения котировок до выбора ресторана для следующего съезда бомонда. Но стоило Шону — ох, и влетит же этому засранцу, когда мы останемся наедине! — как бы невзначай вбросить новость о моих дружеских связях с Уваровым, как вечер перестал быть томным.
— Mi-ira, darling (Ми-и-ра, дорогуша), — Пенелопа подаётся вперёд, и я почти физически ощущаю холод её бриллиантов. — So, this Russian boy... he's a close friend of yours? Sean mentioned you two practically grew up together (Итак, этот русский мальчик... он ваш близкий друг? Шон упомянул, что вы двое практически выросли вместе).
Насчёт «выросли вместе» Шон, конечно, загнул для красного словца. С Лёшкой мы познакомились в тот год, когда я прилетала в качестве новой примы Большого театра. Мы как-то сразу поймали одну волну — до сих пор иногда перекидываемся парой фраз в соцсетях. Хороший и талантливый спортсмен, боец в полулёгком весе.
Тогда наше общение было моей любимой игрой на выживание. Лёша шутил, я смеялась, а Матвей… Матвей скрипел зубами в тени, выжигая нас взглядом.
Маленькая, глупая Мирослава. В то время мне казалось, что нет ничего важнее возможности танцевать и смотреть, как Аристов медленно закипает от ревности. Шесть лет разницы тогда казались пропастью, которую я отчаянно пыталась закидать провокациями.
Наше вечное противостояние, соревнование «кто кого первым уничтожит» — это был мой личный концентрат кислорода. Я заставляла его гореть, не понимая, что в этом пламени первой истлею сама.
— You simply must introduce us after the fight (Вы просто обязаны представить нас после боя), — продолжает Пенелопа, не дожидаясь ответа. — Dave is quite fond of such... talents. He called the boy a diamond in the rough (Дейву очень импонируют такие… таланты. Он назвал этого мальчика самородком).
Стоит этой женщине открыть свой «ля клозет», как оттуда веет чем-то нечистоплотным. И дело даже не в её фаянсовой кладке во рту, которую она ошибочно принимает за голливудскую улыбку, а в самой сути её слов. Двусмысленные намёки Пенелопы заставляют всерьёз усомниться в хвалёном консерватизме их семьи.
Режим «пафосной сучки» в моей голове работает на полную мощность. Но жалостливый, почти умоляющий взгляд Шона срабатывает как стоп-кран моего характера.
— Of course (Конечно), — выдавливаю я, чувствуя, как лицо стягивает сухая маска вежливости. — Provided he's still able to talk once it's over (При условии, что он всё еще сможет говорить, когда всё закончится).
7
Вот он — момент истины.
Выход Лёшки.
Я заставляю себя дышать, впиваясь ногтями в ладони до крови. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас не выдержит. Изнутри поднимается жар, но пробирающий до костей холод от климат-контроля зала успешно его тушить. Каждая клетка моего тела напряжена до предела — всё, что я надевала как броню перед «прайдом» и «рыжим лесом», больше не защита, а лишь тщетная попытка удержать себя.
Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке — суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.
Моё присутствие — личный сюрприз. Моя просьба о прощении — без слов.
Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном — это его секунданты. Дальше — один из тренеров, его я помню, а напротив, видимо, катмен. Делаю глубокий вдох, замечая мужчину с заложенными за спиной руками. Жаркая волна спускается по спине, когда команда Лёши замирает у входа в октагон, воздух в моих лёгких превращается в битое стекло.
Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.
Время не просто замедляется — оно застывает липкой смолой.
Матвей. Андреевич. Аристов.
Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг — ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее — из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то смотрел на меня.
Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.
Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него — мой персональный энергоблок под номером четыре?