Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?
Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?
Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:
— Где твой дедушка, детка, он не приехал?
Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, — он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.
В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.
Бах… Бах… Ба-бах…
Разрыв.
Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.
Мужские пальцы, сжимающие край сетки, белеют, будто он готов вырвать стальные прутья из каркаса октагона.
Надеюсь, он не мою шею сейчас представляет.
Весь его облик кричит о ярости и боли, которую я ему причинила, запачкав нашу общую жизнь враньём. Желание задушить было бы вполне логичным.
В отличие от оживившихся мужчин и их спутниц по правую от меня руку, он смотрит на меня не как на «украшение» Шона. Он видит женщину, которая его предала. Взгляд Аристова на мгновение смещается в сторону Шона, испепеляя его ледяной ненавистью. Матвей клеймит его как чужака, посмевшего прикоснуться к его собственности.
Знал бы Аристов, как долго я приходила в себя после нашего с ним разрыва, как тяжело было перевернуть эту страницу. И вот опять он…
Между нами всего несколько метров, а пропасть — в один високосный оборот лжи.
Шон восторженно кричит мне на ухо, поглаживая по колену, но я не чувствую его рук. Вижу только, как желваки на лице Матвея перекатываются под кожей, глаза темнеют, достигая критических ста процентов горечи. Он кривит губы в жёсткой усмешке.
Было время — мы понимали друг друга без слов.
И если я не утратила этот навык, готова поклясться — его взгляд сейчас произносит всего два слова:
«Попалась, жвачка».
Я ощущаю, как внутри меня запускается необратимый полураспад: жар, холод и страх перемешиваются в критическую массу. Реальность теряет плотность, и всё — зрители, голоса, огни — проваливается в небытие. Остаемся только мы, он и я, в зыбком пространстве между прошлым и настоящим.
— Oh, look at that eye candy! (О, посмотрите, какой красавчик!) — раздаётся тихий, почти шепчущий голос слева. Ингрид, судя по её заинтересованной улыбке, в которой сквозит та самая ветреная «зелёная» самоуверенность, уже готова выдвинуть свои притязания на Матвея. Её радость вызывает у меня настоящую аллергию, а эта улыбка до колик бесит.
— Who is he? Do you know him, Me-e-ra? (Кто это? Знаешь его, Ми-и-ра?) — протягивает она, отвратительно коверкая моё имя. — I just can't telclass="underline" is he staring at you, or did I catch his eye? (Просто понять не могу: на тебя он так смотрит или я ему приглянулась?)
Я сжимаю обивку у края кресла, пытаясь сосредоточиться.
Ну как тебе сказать, девочка…
Сердце бьётся так, что, кажется, готово вырваться наружу. Каждый вдох выжигает слизистые. Я ловлю очередной, не предвещающий ничего хорошего взгляд Матвея и понимаю, что для него нет ни Ингрид, ни VIP-зоны, ни многотысячной публики — есть только я.
— I have no idea who you're talking about. Someone from Alexey's team? (Не понимаю, о ком ты. Кто-то из команды Алексея?) — бормочу, кося под слепую дурочку. Слова кажутся жалкой попыткой вернуть себе контроль. И ещё я испытываю укол ревности. Ингрид молода и красива, а главное — абсолютно свободна.