— Я замуж выхожу и люблю своего жениха, Матвей. Мне некогда было по тебе скучать!
Мои слова повисают в холодном воздухе террасы — он не верит в них. Я бы тоже не поверила. Боже, какая же я жалкая: схожу с ума от близости бывшего, пока ничего не подозревающий Шон ждёт меня за смежной стенкой.
Чувствую, как чужие пальцы на мгновение замирают на моей коже, а в следующую секунду желваки на лице Аристова перекатываются с такой силой, что кажется — сейчас треснут кости.
В глубине зрачков расползается чернота.
— Любишь? Охуенная у тебя любовь получается.
Его ладонь снова скользит по моему бедру, медленно, без спешки, давая мне шанс одуматься, остановить, оттолкнуть, вспомнить. Все его действия, слова — очередная провокация; он проверяет, насколько глубоко под кожей я всё ещё ношу его.
Я чувствую каждое движение: как его пальцы поднимаются выше, как горячее дыхание касается шеи, как между нами почти не остаётся воздуха.
И не пытаюсь его остановить.
Ветер холодный и колючий, но рядом с ним кожа плавится, этот контакт кружит голову сильнее, чем выпитый коньяк.
Низкий, утробный смех прокатывается вибрацией по каждому нерву. Ненавижу себя за слабость, за то, что хочу его до одури.
Я должна уйти. Одно слово. Одно движение. Вспомнить Шона, кольцо, грёбаный светлый зал за дверью…
Но я врастаю в пол, мечтая только об одном — почувствовать его снова.
— А чё тогда течёшь на моих пальцах так, будто до этого в засухе жила?
Внутри разливается тягучая, постыдная сладость.
Закусываю губы до металлического привкуса, лишь бы не сорваться на крик. Стон удержать не выходит, он уже царапает горло.
— Маленькая лгунья… — его зубы остро впиваются в ключицу. — Спорим, я заставлю тебя забыть, как звучит его имя быстрее, чем будут произнесены брачные клятвы? Ммм… хочешь, я вытрахаю из тебя эту дурь, домой заберу?
Матвей с нажимом растирает влагу, усиливая давление. Мир за дверью перестаёт существовать. Есть только его пальцы и мой неизбежный финал.
— Боже, Мо… — стон срывается сам.
И в этот момент я понимаю: он победил.
Его не остановили мои слова о любви к другому — они только раззадорили его.
Я чувствую, как твердый пах давит на живот, намекая, чей это на самом деле трофей.
И самое сокрушительное— я не хочу, чтобы он останавливался.
Это неправильно.
Так не бывает.
Я не верю, что можно вот так — с пол-оборота — кончить от рук и хриплого голоса.
Внутри всё плавится, превращаясь в густой, тягучий мёд.
Он капает с его пальцев, пачкает мои бёдра.
Каждое движение — жадное, выверенное, точное.
Это не ласка. Это экзекуция.
Стыд мешается с животным восторгом.
Я вцепляюсь в его плечи так, что белеют костяшки.
Ещё секунда — и я разлечусь на куски.
Подтверждая всё, что он только что выхрипел.
Его.
До последней капли.
Но ему я в этом не признаюсь.
Резкий звук открывающейся двери и чей-то пьяный смех из лаунджа бьют по ушам холодным душем. Я отлетаю от Матвея так резко, что едва не заваливаюсь. Воздух обжигает холодном, а реальность кажется — уродливой.
Прежде чем успеваю включить мозг, рука взлетает сама.
Хлёсткий удар ладонью по его щеке звучит в тишине оглушительно.
— Не смей, — хриплю я, судорожно дёргая ворот лонгслива. Колени ходят ходуном, едва не оседаю к его ногам. — Никогда больше не смей меня трогать. Слышишь?
Матвей и виду не подал, даже не шелохнулся. Удар лишь слегка мазнул по лицу, будто это был не выпад взбешённой женщины, а касание ветки скажем.
Пугающе плавно Аристов возвращает голову в упор вонзая взгляд. На его скуле наливается багровое клеймо моего бессилия. В глазах вместо обиды плещется концентрированный азарт, а на губах хищный, предвкушающий оскал. Он в восторге, ведь я наконец-то перестала притворяться фарфоровой куклой.
— А у тебя тяжёлая рука, Жвачка, — выдыхает как приговор. — Зря ты это сделала. Теперь я просто обязан дать сдачи, довести тебя до края.
Медленно слизывая капельку крови с разбитой губы, закрепляет.
— На будущее, научись лучше скрывать реакции своего тела. Оно тебя подводит.
Я разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь к дверям, к Шону, но, поймав своё отражение в стекле — ошарашенное лицо, лихорадочный блеск глаз и поплывшую помаду, — резко торможу.
Возвращение к свету и людям отменяется.
В таком виде я не будущая «миссис Миллер», а живое доказательство преступления. Губы до сих пор горят, а между ног пульсирует влажное, постыдное предательство собственного организма и неполной удовлетворённости.