Она закинула руку за голову и смешно нахмурилась — точь-в-точь как человек, который даже во сне не готов уступить в споре. Раньше я этого не замечала. Или просто запрещала себе видеть, как сквозь нежную детскую кожу проступает порода Аристова. Она запечатлена в каждом жесте, в каждом движении её крошечных пальчиков.
Я всматриваюсь в этот профиль, с замиранием сердца. Мой разрез глаз, мой овал лица… Но этот упрямый излом бровей и привычка сжимать кулачки, будто готовясь к удару — всё это чистый Матвей. Гены не обманешь. Они проросли в ней вопреки моим молитвам, как дикие сорняки на идеально выполотой клумбе. Жестокое напоминание о том, что я никогда не смогу вырезать его присутствие из своей жизни.
В этом маленьком теле, пахнущем клубникой и молоком, уже чувствуется стальной стержень. Мы с Лиамом пытались вылепить из Эмми что-то мягкое и податливое, но внутри нее проступил жесткий каркас. Чужая воля, которую не согнуть.
Глядя на неё, я понимаю: она не просто моя дочь. Она — живое доказательство того, что от прошлого невозможно сбежать, даже если сменить имя и улететь на другой край света.
Сейчас, глядя на спящую дочь, я физически ощущаю эту генетическую ловушку. В каждом жесте, в плотно сжатом кулачке уже заявляет о себе личность — цельная и пугающе знакомая. Я готова защищать этот мир любой ценой, даже если воевать придётся с тенью её отца.
— Мамочка, ты спала со мной? — сонно бормочет малышка, потягиваясь на розовых простынях, и тут же хмурится. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?
Касаюсь щеки. Влажно. Я и сама не заметила, как потекли слёзы — слишком много эмоций, которым я не в силах дать объяснение.
— С тобой спала, мармеладка. Зашла обнять и не смогла уйти — так здесь тепло. А ещё… я так сильно люблю тебя, что иногда плачу от счастья.
Я никогда не сюсюкала с ней — в одной умной книге вычитала, что с детьми нужно говорить на равных с самого рождения. Возможно, поэтому Эмс растёт такой смышлёной: она не просто слушает — она понимает.
— Я тоже тебя люблю! Вот так сильно, смотри! — хихикает дочка, обвивая мою шею руками, прижимаясь так крепко, что у меня перехватывает дыхание.
Мы застреваем в этой нежности ещё на несколько минут, прежде чем нехотя выбраться из постели.
Под бодрый бит из колонки танцуем в ванную. Пока Эмми, стоя на приставной ступеньке, с важным видом орудует розовой щёткой с блёстками, я расчёсываю её упрямые локоны. Волосы ей тоже достались от него — густые, непокорные, не желающие лежать так, как надо.
Закончив с каждодневными утренними ритуалами, наперегонки бежим на кухню готовить завтрак для нас и Лиама.
Пока я варю её любимую рисовую кашу, Деловая Мармеладина берёт на себя кофемашину, мастерски заряжая в нее капсулы и нажимает на кнопки. Параллельно раскладывает ягоды для украшения каши. Ровно по три кучки. Ювелирная точность, от которой мне снова становится не по себе — слишком уж знакомый почерк.
Со вчерашнего дня, я не нахожу себе места, все время анализируя и сравнивая, извожу себя узнаванием.
Перед глазами всплывает сто сорок вторая квартира на двадцать четвёртом этаже и гардеробная Матвея, в которой я когда-то пыталась найти спрятанного организатора пространства. Я тогда до колик высмеивала его «стерильный» порядок, не подозревая, что эта черта спустя годы прорастёт в моей дочери.
Я — ходячий хаос и анархия, но Эмми… Эмми унаследовала его тягу к идеальным линиям.
Эта педантичность в маленьких пальчиках кажется мне сейчас самым громким признанием отцовства.
— Готово, мамуль! — Эмми довольно хлопает в ладоши, не подозревая, какую бурю вызвал её перфекционизм.
Когда я ставлю перед ней стакан апельсинового сока, она не капризничает и не закатывает скандала. Дочь просто мажет по соку ледяным, совсем не детским взглядом и одним плавным, до ужаса знакомым жестом отодвигает напиток в сторону. Вместо него просит какао с маршмеллоу. И без единого звука приступает к уплетанию каши.
В свои пока еще три года Эмс уже обзавелась собственным панцирем. Она не станет тратить силы на истерики, если мир пойдет не по ее сценарию. Она просто выключит эмоции и будет смотреть на тебя в упор, пока ты сама не признаешь поражение.
Моя маленькая, хрупкая копия мужчины, которого я поклялась стереть из памяти.
Наклоняюсь и осторожно заправляю прядь её волос за ушко.
— Ты такая же упрямая, — шепчу я, и голос предательски дрожит.