Моё сердце на секунду сбивается с ритма от счастья.
— Ты правда хочешь провести субботу в компании маленького диктатора?
— Конечно. Мне кажется, она уже начала меня уважать и воспринимать серьёзно.
— С чего ты взял?
— Она перестала смотреть на меня так, будто я планирую покушение на её коллекцию медведей, и даже предложила мне одного взять к себе в гости, чтоб я не сильно грустил пока один.
Я снова смеюсь, но на этот раз сердце сбивается с ритма совсем по другой причине. Внутри всё болезненно сжимается, вытесняя мимолётную радость.
Потому что этот мужчина действительно идеален.
И потому что он понятия не имеет, на каком гнилом фундаменте строится наша жизнь. Наверное, дело всё-таки во мне. Как иначе объяснить, что любая, даже самая устойчивая почва под моими ногами рано или поздно начинает ползти, превращаясь в оползень?
Разглядывая уверенный профиль Шо чувствую себя самозванкой. Он строит будущее, а я просто пытаюсь закопать прошлое поглубже, надеясь, что оно не полезет наружу прямо у алтаря.
Заведение, в которое привел меня Шон, буквально парит над Нью-Йорком. Здесь нет стен в привычном понимании — только сплошное стекло, за которым город рассыпается на миллионы огней, стекающих к самой воде. Внутри вибрирует что-то современное, вязко растворяясь в гуле голосов и звоне дорогой посуды.
Шон в этом пространстве — абсолютный хозяин. Он здоровается с официантом и кивает менеджеру без капли пафоса, просто и буднично, как старым знакомым.
Ощущение себя лишним элементом в этой безупречной картинке только усиливается. Всё здесь слишком правильно. Мы садимся у самого окна, и кажется, что прямо под нами пульсирует живая река из фар.
— Что будем? — Шон открывает меню, улыбаясь поверх страниц. — Помню, что ты не жалуешь сложные сочетания. Может, по классике?
Наш диалог течёт сам собой, наполняясь безопасными мелочами: рабочими новостями, погодой и планами на лето. Никаких драм и острых углов — всё движется по наезженной колее, ровно и гладко. Даже слишком.
Постепенно приходит старое, почти забытое чувство — так бывает перед выходом на сцену, когда партия выучена до автоматизма. Это состояние абсолютной уверенности в себе и в партнёре, твёрдое знание: поддержка окажется железной, а руки поймают в любой точке прыжка. Внимание сотен глаз прошибает насквозь, превращая страх в ни с чем не сравнимый кайф.
Сидя за небольшим столиком, сжимая ладонь будущего мужа, я чувствую именно это. Шон смотрит с обожанием, его пальцы тёплые, надёжные и…
Вдруг лопатки вспыхивают. Словно за спиной плеснули бензином и чиркнули спичкой.
Опаляются мгновенно.
Болезненный, ледяной укол прозрения.
Этот драйв, этот лихорадочный пульс и сценический азарт вызваны вовсе не мужчиной напротив.
Осторожно веду головой, пытаясь вычислить источник пожара.
Ищу подтверждение догадки.
Но сзади — пусто.
Милая пожилая пара за соседним столиком. Сверкающий бар в углу. Официанты, лавирующие между рядами.
Возвращаюсь к Шону, заставляя себя вслушиваться в планы на медовый месяц.
Тщетно.
Концентрация рассыпается в пыль, когда по лопаткам снова проводят раскалённой кочергой. Игнорировать это невозможно, но я больше не позволяю себе проявлять неуважение к жениху, озираясь.
— Ингрид? Что она здесь… — Шон осекается, и мне больше не нужны причины.
Бах… бах… бабах…
Ведомая нестерпимым, почти мазохистским желанием, я всё-таки оборачиваюсь.
У бара, небрежно прислонившись к стойке, стоит Ингрид. Высокая, слепяще-светлая, в платье, которое кажется второй кожей. Её смех легко вскрывает фоновую музыку — театрально, напоказ. И я слишком хорошо знаю, для кого разыгран этот спектакль.
Я вижу только его силуэт.
Тяжёлый разворот плеч.
Угольно-чёрный пиджак.
Он медленно, с ленцой поворачивает голову.
Бах… бабах…
Все живое замирает.
Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.
Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.
Четыре года вытравливания из крови этой болезни.
И что?
Между мной и Шоном — чистота и свет.
Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.