Он идёт по аллее, щурясь от яркого солнца, с двумя стаканами — надеюсь, в них кофе. Машу рукой. Расплывшийся в улыбке Лёша демонстрирует идеальные ряды зубов. Было бы странно, если бы у сына известного дантиста были кривые, пожелтевшие гнилушки. Через минуту друг оказывается рядом.
— Ну привет, пропажа.
— Сам ты пропажа, — фыркаю, принимая тёплый стакан. — Спасибо.
— Старался, между прочим. Выбирал по особому критерию.
— И какому же?
— Чтобы ты не выплюнула после первого глотка.
Тихо смеюсь. С ним удивительно легко. Никаких подтекстов, никакого давления — просто чистый воздух. Поднимаемся со скамьи и неспешно бредём по дорожке. Болтаем о чепухе: погоде, шумном городе, общих знакомых, чьи имена стёрлись из памяти на две трети.
Странно и до дрожи приятно. Словно на пару часов я вернулась в ту, прошлую жизнь. До катастрофы. До побега.
— Лёш, — произношу вдруг, не глядя на него. — Расскажи… как там дед?
Слова царапают горло сильнее, чем я ожидала, волнение держит, не собираясь отпускать.
— Ужасно скучаю. Столько лет прошло, а мы всё ещё по разные стороны баррикад.
Голос даёт осечку.
— Неужели мой уход из балета — повод вычеркнуть меня из семьи? Навсегда?
Быстро отворачиваюсь, смахивая непрошеные слёзы кончиками пальцев, чтобы не поплыла тушь. Чёрт. Лёшка тихо выдыхает и аккуратно притягивает меня за плечи, утыкаясь подбородком в макушку, качает.
— Эй, кошечка… Ну ты чего?
Замираю, прижавшись лбом к его футболке.
— Не думаю, что он тебя вычеркнул, — мягко произносит он. — И уж точно не разлюбил. Я рассказывал ему о тебе. Иногда. Говорил, что общаемся. Снимки показывал.
Резко напрягаюсь, вскидывая подбородок.
— Он… что?
— Спокойно, — вскидывает ладони, отступая на шаг. — Ничего лишнего. Только то, что не под грифом «секретно». Если перегнул — извини.
Смотрю на него, пытаясь осознать услышанное. Дед спрашивал. Он интересовался. Мой суровый, непробиваемый дед всё это время незримо присутствовал за моей спиной.
— Всё в порядке, — выдыхаю, пытаясь унять дрожь. Слёзы прорываются, но вместе с ними и улыбка. — Это… хорошие новости, Лёш. Правда.
Внутри осторожно, почти болезненно шевелится надежда.
— Расскажешь, почему дед не прилетел? — продолжаю сыпать вопросами, возвращаясь к прогулочному шагу. — И… почему тебя сопровождает Аристов?
Лёшка мнётся. Отводит взгляд, старательно пиная камешек на дорожке.
— Ситуация непростая, котён, — наконец выдавливает он. — Сама понимаешь… возраст. Врачи запретили такие перелёты.
Киваю. Логично. Но недостаточно.
— А Матвей?
Лёшка вздыхает, потирая затылок.
— Ну… он теперь вроде как преемник. Старик отходит от дел, потихоньку всё скидывает на него.
Фыркаю. Ну конечно. Кому же ещё доверять империю, построенную на костях. Перед глазами всплывает картинка: полупустой клуб, ринг в центре зала, едкий запах пота, крови… и Матвей, который в этом хаосе чувствует себя как дома.
— Дед, кстати, вообще не оценил твой новогодний сюрприз, — хмыкает Лёха.
Закатываю глаза.
— Представляю этот концерт.
— Там такой звездец начался… — посмеиваясь, трясёт головой. — Не знаю, как вообще вырулили. Мотя тогда…
Замолкает. Медленно поворачиваю голову, ловя его взгляд.
— Мотя тогда что?
— Да неважно.
— Лёш.
— Мир, правда…
— Ле-е-еш?
Он пытается соскочить с темы, но я уже чувствую — там что-то есть. Что-то тяжёлое и важное. В грудной клетке шорох крыльев чувствую.
— Давай так, — он резко останавливается, глядя мне в глаза. — Баш на баш. Я расскажу… если ты будешь честной со мной.
Прищуриваюсь, чувствуя подвох, но допустим.
Матвею Лёша не сдаст ни слова. А самый большой и единственный важный секрет, о котором скоро вся семья узнает, по площадке бегает в паре километров.
— Я вся во внимании.
— Что на самом деле произошло, Мира? — Он смотрит прямо, без тени привычной улыбки. — Дело ведь не только в тебе и Моте. Ты оборвала связь со всеми. Совсем. Кроме меня. И я, конечно, безумно польщён… — уголок его губ дёргается в горькой усмешке. — Но почему?
— Да с тобой попробуй порви, приставучий, жуть. Ауч!
Взвизгиваю от тычка локтем в бок.
Молчу. Секунду, две… В груди туго натягивается знакомая жилка. Лёшка прав, и это признание горчит на языке.
Мы идём дальше навстречу бьющему по глазам солнцу. Его лучи, дробясь, играют в озёрной воде. Мимо проносится смеющийся ребёнок, кто-то свистом подзывает собаку — всё вокруг живёт своей обычной, шумной жизнью. А у меня внутри — застывшее прошлое.