— Хорошо, — выговариваю наконец. — Но это остаётся между нами. От и до. Без свидетелей.
— Я могила.
И меня прорывает. Слова текут сначала осторожно, по капле, а потом — сплошным потоком.
Рассказываю, как угораздило влюбиться в лучшего друга брата. Как изводила себя ревностью, пытаясь высечь из него хоть какую-то искру, спровоцировать, задеть.
— Вела себя как законченная идиотка, — кривлюсь, будто съела что-то горькое. — Серьёзно, Лёш.
Он не перебивает, хмурится, но слушает, иногда едва заметно качает головой. Я вспоминаю, как Матвей высмеивал мои чувства, как мастерски делал вид, что не замечает моей боли. А я цеплялась за каждый его взгляд, за каждое брошенное вскользь слово, пытаясь убедить себя в собственном безразличии.
— А потом… — выдыхаю, и воздух кажется колючим. — А потом он вдруг перестал быть мудаком. Представляешь?
Сворачиваем на дорожку вдоль берега, где вода лениво лижет камни, отражая ослепительный блеск неба.
— И вот тогда меня накрыло окончательно. Зла не хватало. Как хотелось больно ему сделать. Камню этому.
Говорю про свои нелепые игры. Про людей, которых втягивала в этот фарс, как расходный материал. Про Савина. При упоминании которого Лёшка заметно напрягается — я вижу, как на его руках вздуваются вены.
— Будь я на месте Аристова… — вдруг подаёт голос. — Я бы его точно убил.
Усмехаюсь. В этом звуке нет ни капли веселья.
— Он и хотел. Перед глазами до сих пор та ночь. Его взгляд — ледяной, сорванный с тормозов. Я видела это, Леш. Он был готов пойти до конца. Не знаю, что его тогда удержало.
Сделав круг вдоль озера, берём ещё по порции кофе. Пью его как воду — вкус исчез.
— В итоге, когда правда вскрылась… меня больше ничего не держало. Ни тайны, ни срока давности. Я вернулась домой, к залу припёрлась, чтобы вывалить ему всё. Всю правду. Как тебе сейчас. Дед, конечно, выставил, я тогда Матвея только мельком увидела.
Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.
— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».
Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.
— Мда… ну и Санта-Барбара у вас, — Лёшка качает стаканчик, разглядывая тёмную пластиковую крышку. — Котён, честно, я в ваши дебри не лез, своего дерьма хватало. Но одно скажу: зря ты думаешь, что Мотя легко отделался. Мы ведь его потеряли тогда. Просто исчез. Абонент не в сети — и тишина. В его квартире — чужие люди, новые хозяева. Иван Константинович по всем знакомым метался, мать его только руками разводила… Кажется, если бы не старик, о Моте вообще никто не вспомнил бы. На третьи сутки даже заяву в полицию накатали. Короче, полная задница… Твой дед на фоне этого замеса в больницу загремел.
Спотыкаюсь на ровном месте, едва не выплеснув кофе на лоферы. Воздух вышибает из лёгких — резко, скрутив что-то в районе солнечного сплетения.
Я этого не знала. Господи… дедушка.
Слёзы проступают мгновенно. Лихорадочно роюсь непослушными пальцами в сумке, путаюсь в подкладке, цепляюсь за ключи. К чёрту макияж. Пытаюсь вдохнуть застрявший кислород. Боль вполне себе физическая — левую сторону груди тянет, по ощущениям туда вогнали спицу и медленно проворачивают.
Какого чёрта. Почему мне никто не сказал об этом?
— Блин… ну кошечка, не плачь. Я же не рыдал, пока ты мне свою исповедь вываливала. Хотя очень хотелось. Давай теперь дуэтом реветь, а? — Лёшка смеётся, пытается меня растормошить, легонько щекочет под рёбрами.
Заверяю его, что истерика кончилась и я готова слушать дальше. Каждое его слово жадно проглатываю, пропускаю через себя, словно через фильтр. Готова захлебнуться этой правдой, лишь бы он не замолчал.
Ноги гудят, мы намотали по парку добрый десяток километров. От четвёртой за день порции кофе отказываюсь: боюсь, моё уставшее болеть сердце просто не выдержит такого давления, оно и так вторые сутки ноет где-то на периферии сознания.
Лёшка рассказывает, что после моего исчезновения мир вокруг них сошёл с ума. На упоминание моего имени наложили вето. Как бы гладко у них с Настей всё ни было, в ту ночь Матвей сорвался с цепи. Профукал контракт, начал заливать за воротник. Выпал из режима больше чем на полгода. В чувство его привёл только второй сердечный приступ дедушки.