Слушаю, не перебивая. Всё кажется критически важным и нестерпимо болезненным.
— Они тогда сцепились по-чёрному, — Лёшка хмурится, глядя под ноги. — Мотя прилетел под градусом, старик орал так, что уши закладывало, швырялся инвентарём… Кричал, что Матвей может катиться… ну ты поняла. А этот возьми и ляпни, что сыт по горло и в гробу видал Константиныча вместе с его залом. Дед и осёл. Мы не рыпались… все думали — театральный жест. Выглядело комично. Оказалось — ни черта не приколы. Матвей его тогда сам в реанимацию вёз, на руках заносил. Еле откачали. Дед пролежал в отделении пару недель, а когда вернулся — Матвей наконец взялся за голову.
— Почему ты мне ничего не сказала? — мой голос звучит надтреснуто. — Я думала, мы друзья, Лёш.
Он чешет затылок, заминаясь. Смотрю на него и отчётливо вижу: он не просто делится новостями. Он отсеивает, вырезает куски, которые мне, по его мнению, знать не положено.
— Не уверен, что и сейчас поступаю правильно, — тянет он, избегая моего взгляда. — Приказ был. Все молчали. Но не идиоты же… понимали всё. Наверное, хорошо, что ты тогда дёрнула из города. Неизвестно, чем бы ваша амурная история кончилась.
«Хорошо, что дёрнулась».
Меня передёргивает от смысловой нагрузки этих слов. Словно мой побег был не трусостью, а спасением для всех них.
— Ты когда в зал заезжала… Там такой хипеж поднялся. Константиныч с ним ночевать остался, триггернуло парня неслабо. Мотя потом часто там зависал, как бездомный, типа тихую гавань нашёл. В душу лично я к нему не лез, мы не настолько братки, но вроде после тебя он ни с кем… Ну, серьёзно чтобы. Что там с Настей — хз. Думаю, ты преувеличиваешь.
— Нет, Лёш! — обрываю резче, чем нужно. Звук собственного голоса режет слух. Я видела своими глазами: он её чуть не сожрал на той парковке.
Бесит его будничный тон. Словно оправдывает его. «Не братки», а защищать бросился первым.
— Не-ве-рю, — растягиваю сквозь сжатые зубы. — И в страдания его не верю, и в любовь тоже. Когда любят — из кожи вон вылезти готовы. Не надо лепить из него святого мученика, ладно?
Глубоко вздыхает, потупив взгляд, но не отступает.
— И Настю, проститутку эту, не покрывай больше. Мне уже плевать, что там да как там у них.
— Так он летал, Мир. Раза три точно. Все театры оббегал. Говорю же — несло парня. С цепи сорвало, не знали, как тормозить. Только года через полтора угомонился… Я смотрел на этот цирк и думал: нахрен такую любовь, от которой так рвёт.
Кривлюсь в усмешке.
— Я когда тебя через сетку увидел — охуел. Радовался как дебил, но на измену подсел знатно, — дёрнув подбородком, будто проваливается в тот момент. — Потом смотрю: Мотя ровный. Ну, думаю, заебца, переболел, значит. Он ведь даже не дёрнулся, когда ты про свадьбу выдала.
«Не дёрнулся», ага. Чуть не отымел меня, пока ты за стенкой с этой самой свадьбой сидела.
Вслух не произношу ни слова. Вдруг прошибает мысль: а что, если все эти его нынешние игры — просто желание оставить последнее слово за собой? Разнести в щепки мои отношения с Шоном и свалить в закат.
— Ты поэтому всё вывалил сейчас? — смотрю на Лёшу в упор. — Решил, что финал?
— Ну типа того. А чего дальше молчать? Ты замуж выходишь, он в норме… Старик будет счастлив. Думаю, дед потому с тобой и не контачит — за Мотю переживает. «Последнюю надежду беречь надо», — он мастерски передразнивает интонации дедушки.
Я вроде должна радоваться. За Матвея — что у него отболело. За деда — что нашёл в нём того самого преемника, которым так и не стал мой брат. Аристов всегда был ему внуком, пусть и не по крови.
Наверное, вся моя нынешняя горечь — от осознания собственной никчёмности. Я ведь годами мнила себя центром их вселенной. Самой важной. Главной.
В памяти до сих пор жива та буря в раздевалке «Лужников». Моя истерика после боя с Рябцевым. Кровь и пот Матвея на моих ладонях. Смотрела и рыдала — больно за него было, как за себя. Дедушку тогда еле успокоили, он был готов сражаться со всем миром за мои слёзы… защищал меня.
А Матвей просто выставил его за дверь.
Попросил выйти.
Потому что в тот момент мы задыхались друг без друга, и чужим — даже родным по крови — там не было места.
А сейчас…
Сейчас его берегут от меня.
Как от угрозы.
Как от ошибки, которую нельзя повторить.
Мой суровый дед теперь, выходит, телохранитель для двухметровой «гориллы».
Горько.
До тошноты.
— …Или нет?
— Что, прости? — перевожу взгляд на Лёшу. — Я задумалась.
Он смотрит на меня как-то слишком внимательно.