Оглушительная мысль — я хочу такую же.
До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.
Её продолжение.
— Тук-тук.
— Кто там?
— Рецидив.
А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное — оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.
Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.
Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем — и в первую очередь себе, — что я тоже так могу.
Имею право.
Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.
Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.
Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках — плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне — я где-то в глубоком ауте.
Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре — злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.
Специально не убирал руку. Медленно вёл по позвоночнику, вскрывая её защиту, когда за спиной лязгнула дверь, явив нам «костюма».
Надо было видеть его глаза. Бешенство вперемешку с беспомощностью.
Дёрнуться пытался, кулачки сжимал.
А мне только этого и надо было: «Ну же, рискни». Умолял про себя.
Спокойно развернулся, готовый отразить удар, Мирославу себе за спину задвинул, пряча беду свою красивую.
Кожу на костяшках тянуло, руки чесались вломить этому правильному мальчику так, чтобы эмаль посыпалась.
И мне и сейчас жаль, что он не решился. Струсил. Сглотнул обиду, выбрав дипломатию вместо честной драки.
Нельзя бить гражданских — это кодекс любого уважающего себя бойца, непреложный обет, такой же, как у медиков «клятва Гиппократа». За время в профи я ни разу не пустил кулаки в ход вне клетки, как бы ни чесались.
Почти…
Дисциплина вбита в подкорку.
Но весь мир же вокруг Миры вертится — мой сбой в системе. Единственная аномалия, на которую правила не распространяются. Рядом с ней все предохранители плавятся, а выдержка летит к чертям. Ради неё я готов размозжить лицо костюму, гандону хохлатому, жирному утырку — вообще всё равно кому. Поебать на репутацию и контракты.
В деле с ней я не спортсмен. Я — цепной пёс, которому сорвало поводок.
Сейчас же… сейчас в груди ворочается что-то другое. Сложное, колючее, не поддающееся определению. Это не просто злость или обида. Это целый коктейль из негодования, досады и щепотки старой доброй ревности.
Зависть.
Неужели я, сука, завидую?
Никогда не страдал этой залупой. Всегда считал: каждый имеет то, что заслужил. Хочешь чего-то — паши, бейся, добывай трудом и потом, а не сиди в сторонке, дроча на чужие успехи.
Ай да Мечникова. Виртуозно ставит в коленно-преклонную даже дистанционно.
Киплю, глядя на худощавого парня, раскачивающего качели с визжащей от радости девчонкой, похожей на мою, блядь, Жвачку.
Трахались как сумасшедшие, на износ. Тогда не задумывался, сейчас доходит: от такой одержимости ни один презик не спасёт. Ходила бы беременная от меня. Рожала бы мне. Моих детей.
Ненавижу суку лживую.
Этот тип на площадке… ни в чём не виноватый мужик, который просто живёт свою жизнь и гоняет в догонялки. Моя ненависть к нему — бред, абсурд, но она жжёт внутренности.
Никогда не думал о своих детях. Никогда их не хотел. А сейчас смотрю на этих двоих и зверею.
Карман снова вибрирует. До «свиданки» с Уваром около получаса.
Ещё не вижу, от кого уведомление, но заведомо знаю — Ингрид.
Девочка-собственница. Знает, что скоро свалю, и не хочет делиться ни минутой. Жадничает.
Сбрасываю пуш, быстро включаясь в переписку. Ответ занимает от силы пару минут, но, когда поднимаю взгляд, — площадка пуста. Не в том плане, что с неё разом испарились все дети. Нет. Исчезла именно та, что всколыхнула внутри всё самое больное.
Больше нет розового пятна и тёмных косичек. Зато однотипных худощавых папаш вижу сразу троих.