— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.
Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.
«С какого момента?» Он это серьёзно?
Понять не могу, вернее, поверить: он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?
Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского (моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи). Какой смысл воду в ступе толочь?
— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.
— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.
— Пиздец, блядь.
И тишина в эфире.
В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.
— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.
— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?
Игнорируя вопрос, ответ на который — «никогда!», продолжаю гнуть свою линию.
— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…
— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.
— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?
Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.
Хватит.
Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.
— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?
Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.
— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.
Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.
— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.
Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.
— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.
— Но… — Мой протест глохнет на взлёте.
Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад — когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.
— Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? — Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.
Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.
Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.
От этих мыслей по коже продирает морозец.
Погружённая в себя, не сразу замечаю, что мы поравнялись с ребятами. Фразы долетают глухими обрывками: Лёшка с Лиамом уже вовсю планируют поход в «Баскет Романс» после выступления, Эмми что-то восторженно доказывает Матвею.
Это случилось.
Новости о внучке, племяннице, правнучке — моя семья обрадуется, я в этом не сомневаюсь. Аристов в курсе, и ладушки. Самая большая проблема, способная сотрясти всё вокруг, — реакция Шона.
Думаю об этом всё проплывающее мимо меня выступление. Я стою в кулисах, смотрю на сцену, но не могу поймать фокус. Ученицы, связки, ошибки — всё превратилось в смазанное пятно. В голове набатом бьёт только одно: как выйти из этого с наименьшей кровью? Шон спит и видит, как «русские медведи» улетают в свой морозный край навсегда. Как объяснить ему, что, беря меня в жёны, он получает Аристова в… родственнички? Что вместо роли отца ему светит роль отчима на вторых ролях?