Интуиция просто шепчет: здесь она в безопасности.
— …И тебе не больно? — доносится тонкий голосок из детской.
— Больно, конечно, — отвечает ей непривычно мягко звучащий баритон Матвея, без грамма стали.
— Мама говорит, драться плохо. Ты что, плохой?
— Мама права, разбойница. Бить тех, кто слабее, — плохо. Но то, чем занимаюсь я, — спорт. Мои соперники готовы не хуже меня. Это как… сложная игра. Понимаешь?
Он замолкает, набрасывая плед на импровизированный домик из подушек.
— А насчет того, плохой ли я… — пауза затягивается, становясь почти осязаемой. — Сложный вопрос, малыш. На него нет простого ответа. Нельзя быть хорошим для всех, но я очень хочу быть хорошим для одной веселой разбойницы.
Я стою в тени коридора, воровато впитывая каждую их эмоцию, разделенную на двоих.
Эмми, вдохновленная его словами, внезапно кидается обниматься — так резко, что они оба валятся на ковер. Матвей смеется.
Искренне, тепло…
Боже, как же тепло.
Прикрываю глаза ладонью, сдавливая переносицу, и только сейчас чувствую, что щеки мокрые.
— Мо, — вдруг отстраняется Эмми. — Если ты мой папа, а мама — это мама… почему она женится с Шоном?
Вспыхиваю. Зажимаю рот ладонью, боясь выдать себя даже вдохом.
Ну давай, Аристов. You are welcome.
— Хаха… вот именно что «женится», — смеется над неправильно оформленной мыслью дочки. — Понимаешь… — уловив замешательство не понимающей его веселья Эмс, произносит с запинкой. — Просто мама любит Шона.
— А тебя нет, что ли?
На лице Аристова такая гамма чувств, что я не могу сдержать горького смешка — благо, он тонет в ладонях. Наша дочь — мастер неудобных вопросов.
Разглядывая проносящуюся гамму чувств на лице Аристова, я чувствую, как из груди прорывается горький смешок и гаснет в плотно прижатых ладонях.
— А ты? — добивает она его контрольным в голову. — Ты любишь мою маму?
Дзынь-дзынь!
Черт подери. На самом интересном месте…
Мой телефон, который я забыла поставить на беззвучный, взрывается трелью. Лиам. Задерживается.
Моя слежка официально провалена. Стараюсь стереть с лица слезы и напускаю на себя вид: «проходила мимо, просто заглянула».
— Можно к вам? — голос чуть сиплый, но я держу марку.
— Мамуля! — Эмми подпрыгивает на подушках. — Мы выбрали для Мо комнату! Он будет в ней спать, когда останется у нас.
— Потрясающе, — бурчу, выдавливая максимально неискреннюю улыбку. — И чем займемся, банда?
— Мультики! Идем!
Я честно пытаюсь держать дистанцию. Включаю режим «холодной стервы»: не смотрю в его сторону, не реагирую на шутки, не позволяю себе вдыхать его запах.
Но Эмми… она как маленький гениальный дирижер, неумолимо сводит нас в одну кантату.
— Мам, смотри! Мо говорит, что умеет вставать на мостик, а сам не умеет!
— Умею, разбойница.
— Не умеешь! Мам, скажи ему!
Я не хочу быть «между». Не хочу быть частью этого «мы». Но в какой-то момент оборона дает трещину, и я ловлю себя на том, что уже отвечаю. Не ей. Ему.
Первая горсть попкорна прилетает мне прямо в лоб. Замираю, не веря в такую наглость.
— Ты охренел, Аристов?
— Это не я, — он вскидывает руки, и в глазах пляшут те самые чумазые чертята из прошлого. — И не выражайся при ребенке!
— А кто? Дух святой? — на замечание, ведомая весельем, показываю язык.
— Она начала! — сдает хохочущую Эмми.
— Он всё врет! — вопит мармеладинка, запуская в него новой порцией вздутой кукурузы.
Я тоже не отстаю: хватаю горсть из миски и со всей дури швыряю в ответ.
В комнате становится шумно. Смех, визги, хаос и анархия — моя стихия.
Завтра придет клининг и всё уберет. Вот Алехо' обрадуется устроенному нами погрому. Бедная женщина ни разу не видела в этой квартире такого треша.
Увидев новую жмень в мускулистой лапе, срываюсь с места и бегу в коридор прятаться. Сама не понимаю зачем. Убегаю от него? Или провоцирую, чтобы догнал.
Матвей всегда догонял. Всегда был быстрее, сильнее, неизбежнее.
Тяжелые шаги за спиной, рывок — и его рука намертво смыкается на моей талии. Взлет. Воздух вылетает из легких, когда он рывком поднимает меня над полом.
— Пусти! — смеюсь, вырываясь, только вот тело уже предало, плавится в его руках.
— Ага, сейчас же, — хрипит где-то над ухом.
Мы громко и искренне хохочем, Матвей кружит меня на руках.
Как же давно я так не смеялась — очень много лет.
И снова чувство, будто не было этой пропасти, не было предательства и Шона.