На листе А4 были я, Ли и Эмс посередине. Когда воспитательница мягко спросила, как зовут её папу, Эмми, не задумываясь, ответила: «У меня его нет».
Обычный пятилетний мальчишка, стоящий рядом, выдал ту самую детскую жестокость, которая уничтожает нежную психику: «Так не бывает. У всех есть папа. Значит, твой тебя бросил».
Да, дети жестоки.
Весь вечер мармеладка просидела в углу, глядя в одну точку. В её глазах была такая взрослая, неподъёмная грусть, что у меня внутри всё завыло. Сдуру ляпнув первое, что пришло в мою бедовую голову, я клеила куски из дебильной пиксаровской сказки и своих обрывочных воспоминаний о Матвее.
Я сочинила ей легенду о большом и добром великане, который сейчас в опасной экспедиции в ледяных горах сражается с монстрами, чтобы защитить мир, поэтому-то и не может позвонить…
Он самый сильный, самый смелый и обязательно придёт, когда выполнит свою миссию.
Мармеладка перестала грустить. С того дня в её душе поселился этот призрачный монстр-герой.
Каждый вечер перед сном она всматривалась в окно, видимо, выстраивая в голове его образ.
А я с чувством выполненного долга забила…
Когда рассказала об этом Матвею, он не смеялся. Он криво и как-то болезненно усмехнулся, глядя мимо меня. Думаю, в тот момент он впервые осознал, какой кредит доверия ему выдало это маленькое существо.
Эмми не просто приняла его — она узнала в нём того самого «доброго великана» из маминой сказки.
И теперь она вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что для неё он — доказательство того, что её всё-таки «не бросили».
Моя легенда стала настоящей.
— Тут игрушки, вот здесь полотенца, — перечисляю по списку, стараясь больше не смотреть в глаза. — После шампуня обязательно этот бальзам, иначе волосы превратятся в мочалку. Фен в верхнем ящике. Вообще, Эмс сама всё знает. Если что забудешь — она подскажет.
Я веду себя как строгий инструктор, но внутри всё дрожит. Матвей сидит на корточках у края ванны, запуская ладонь в воду. Его увитые венами смуглые руки в белой пене вызывающе контрастируют.
— Мам, смотри! У Мо борода в пене! — заходится смехом дочь, пришлёпывая ладошкой по воде.
Она сегодня в своём любимом розовом бикини — маленькая модница не признаёт банных процедур без «костюма».
В ванной стоит густой пар, пахнет детским «Бюбхеном» и его терпким мускусным запахом с примесью цедры.
И снова белые нити прошлого шьют ровными стежками настоящее.
— Ах так? Ну держись, разбойница! — Матвей хлопает по воде, запуская волну брызг в Эмми, а заодно и в меня.
— Эй! — вскрикнув, стираю попавшую в глаза мыльную воду.
Пощипывание в глазах оказывается не самой большой проблемой: моя тонкая майка намокла, став совершенно прозрачной. Ткань облепила грудь, привлекая внимание Матвея. За секунду из его глаз вымываются любые признаки веселья. Остаётся только тёмный, первобытный инстинкт пещерного мужчины.
Брызги, пена, визг Эмми — всё уходит на задний план. Есть только тяжёлое дыхание и его взгляд, буквально ощупывающий мои плечи, ключицы, губы… грудь.
Я замираю, задыхаясь в забытом ощущении приступа асфиксии.
Мы примагничены друг к другу этой влажной тишиной, в которой я снова думаю о пещере и его желании напитать меня собой…
— Мам, полотенце! Глазки щиплет! — голос Эмми выбивает из морока, как пощёчина.
Я резко отворачиваюсь, чувствуя, как полыхают щёки. Мой бедный колибри бьётся в рёбра крылышками.
Шагнув к тумбочке за полотенцем, натыкаюсь взглядом на экран его телефона.
«sosqychilas ti skoro?»
Имя отправителя — Ингрид.
Кто еще мог так дебильно написат.
Бам. Холодный душ прямо в душу.
Вся та химия, вся та близость, что плавила нас секунду назад, рассыпается ледяными осколками. Пока я здесь с ума схожу от его присутствия, прикидывая, как бы всё могло быть, будь мы семьёй, его, скучая, ждёт «запасной аэродром».
Та самая «подстилка», которая несколько недель греет его постель.
Сгребаю полотенце до белеющих костяшек.
Эмми после ванны — выжатый лимон. Трёт глаза, сладко зевая.
Сказка и сон — единственный выход. Но маленькая жадина идёт ва-банк: она не желает отпускать ни меня, ни Матвея.
— Мармеладка, твоя кровать не рассчитана на троих. Мы просто не поместимся, — пытаюсь я воззвать к детской логике.
— Тогда пойдём в комнату Мо! Там кровать огромная! Или к тебе!
Забыв о своём зароке не смотреть на Аристова, вскидываю глаза. Брови взлетают так высоко, что кожа на лбу натягивается.