— Можем в любой, не паникуй раньше времени, Мира, — смеётся, запрокинув голову. — Я не останусь, даже если очень попросишь.
«Кто бы сомневался, мудила! Тебя же Ингрид ждёт, копытом бьёт», — ехидничает внутренний голос.
Несмотря на всё моё сопротивление, Эмми своего добивается.
Мы втроём в одной постели. Забавный факт: пока Матвей рядом, она зовёт его «Мо», но стоит ему выйти за порог — он чудесным образом превращается в «папу». Нужно будет как-нибудь выяснить, что это за метаморфоза.
Дочь отключается странице на седьмой «Маугли».
Пока читала, чувствовала, как горит кожа под сухой майкой — Аристов не сводил с меня глаз, буквально прожигая ткань.
Откладываю книжку, принимаясь гипнотизировать потолок. Демонстративно зеваю, надеясь, что он поскорее уберётся.
— Проводишь? — доносится интимный шёпот в полумраке.
— Да! — чуть ли не подпрыгиваю от радости. — Конечно, идём.
Но выставить Аристова оказывается тем ещё квестом. Выясняется, что его кроссовки бесследно исчезли в недрах нашей двухэтажной квартиры. Мы крадёмся по тёмным коридорам, стараясь не разбудить Эмми.
Иду в двух шагах от бьющего в затылок дыхания. У самого порога резко оборачиваюсь сообщить, что его обуви здесь нет, и… влетаю прямо в него.
Шаг, поворот — вместо того чтобы отстраниться, Матвей опирается на стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку.
— Искать обувь в темноте — плохая идея, — шепчет, обжигая дыханием мочку уха. — Поговорим?
— О чём?
— Я хочу сообщить своим о внучке. И твоим тоже. Ты знаешь мои тёрки со стариком. Мне нужно объяснить, какого чёрта я рискую перед «главным боем карьеры», — смешно пародирует дедушку, будь ситуация иной, я бы точно рассмеялась, — меняя всю команду. Врать ему я не буду, а неудобные вопросы он уже задаёт. Я советуюсь с тобой: новость сообщишь ты или я?
Сглатываю горький ком.
— Ты же прекрасно знаешь: дедушка выбрал тебя. Он перестал со мной разговаривать ещё три года назад. Думаешь, что-то изменилось? — выдавливаю усмешку, выдающую мою боль. — Сообщай, если хочешь. Вряд ли кого-то удивит очередной фортель «импульсивной Миры».
Обида горчит, жжёт, мешает дышать. Не могу проглотить.
— Мир, — впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. — Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем — только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет — проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.
— Но…
— Мир…
— Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.
— Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? — смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.
— Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, — приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. — Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи — и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? — значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал куда надо. — Только скажи…
Дурочка ведомая.
Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…
— Матвей, — я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. — Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, — почти задыхаюсь. — Я не могу причинить ему такую боль.
Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.
— Твою мать, Бу… А мне-то что делать? — хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.
Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.
— Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.
Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.
Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.
Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.
Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше — с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.
Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.