Зачем-то в этот момент я снова смотрю прямо на Аристова. Проверяю, дошло ли?
Малолетняя интриганка продолжает свою игру, а я окончательно уверяюсь, что вкусы у Матвея с годами не меняются.
Опять те же эмоциональные горки.
Опять та же дешевая кислятина в высоком флюте.
Опять слюнявые фантазии очередной девицы, уверенной в своей исключительности. Всё идет по кругу, и от этого дежавю во рту становится горько.
Взгляд падает на её ярко-красное платье. В голове, точно заезженная пластинка, всплывает давний разговор Матвея с Кимом, подслушанный мной, кажется, целую жизнь назад. Мо тогда делился с братом своим восприятием красного на женщинах: для него это был маркер отчаяния. Женский капслок, кричащий на всю улицу: "Трахни меня!"
Мне всегда хотелось быть в глазах Аристова чем-то бесценным, штучным экземпляром, а не очередной дешёвкой, выбравшей самый очевидный цвет для привлечения внимания.
Именно поэтому в моем гардеробе до сих пор нет ни одного ярко-красного лоскута.
Глядя на победный вид мисс Нельсон, я едва сдерживаю истерический смешок. Ингрид загадочно прихлебывает игристое, ставя жирную точку в моих размышлениях. До чего же это должно быть унизительно — начинать свои первые после меня отношения с таким сомнительным "великолепием".
Я знаю, что гордыня — смертный грех. Сравнивать себя с кем-то, возвышаясь на фоне чужой посредственности, мелко.
Но как иначе?
Где я — где она?
Глаза Матвея находят мои.
Я вижу, как его губы кривятся в едва заметной, издевательской усмешке. Он не просто смотрит — он читает мои мысли, как открытую книгу.
Его взгляд медленно, почти детально, оглаживает изгибы красного платья Ингрид и снова возвращается ко мне. Может, это игры моего разума, но в глубине его зрачков я вижу то самое брезгливое узнавание "маркера".
Он знает, что я помню его слова? Знает, что я сейчас мысленно уничтожаю его пассию, препарируя её пустоту под этим алым шёлком? Этот безмолвный контакт кажется интимнее любого поцелуя: Матвей будто признаёт, что я — единственная, кто способен прочитать его истинные мысли.
— Добрый вечер, — тонкий голосок за моей спиной заставляет всех за столом замереть.
Эмми стоит в дверях, и в её взгляде больше нет ни замков, ни предвкушения чуда. Она выглядит пугающе серьезной. Словно внутри её розового мира что-то оборвалось, оставив после себя тихую, серую пустоту.
— Привет, Эмс! — Шон тут же подрывается с места, сияя гостеприимством. — Садись скорее, мама приготовила столько вкусностей.
Он услужливо отодвигает для неё стул, но дочке нет дела до еды.
— Я не хочу есть, — а после короткой, тяжелой паузы добавляет механическое: — Спасибо.
— А пирожные? Я привез всё, что ты любишь.
Она лишь слабо пожимает плечами, усаживаясь на край стула. Я перевожу взгляд на Лиама, потом вынужденно на Матвея — оба молчат, впиваясь глазами в каждое её движение.
Повисшее в воздухе напряжение может запросто полопать все лампочки в люстре.
Шон, не замечая или игнорируя холод, водружает перед ней огромную коробку. Эмми медленно достает один-единственный эклер и кладет его перед собой.
— Ой, а мы тьебе столько всего принесли! — вскакивая вслед за Шоном, Ингрид.
Её ужасное произношение режет слух, как пенопласт по стеклу. Она начинает стаскивать к столу гору пакетов, превращая ужин в какой-то аттракцион.
Хах…
Как бы сказала Майя, чудесная прима, с которой я успела подружиться за время работы в России: «Третий акт Марлезонского балета».
Тысячу чертей! Кажется, до финала я просто не доживу.
— Думаю, за столом будет неудобно всё это разбирать, — смотрю на нетронутое ризотто и понимаю, что еда в горло больше не лезет. — Давайте переместимся в гостиную. Эмми, хочешь распаковать подарки?
Эмс всё так же молча кивает, и я немного выдыхаю: кажется, она оттаяла.
Все устраиваются на пушистом ковре перед экраном с пылающим цифровым камином. Идеальная картинка для открытки, если не знать, что скрывается за этим фальшивым уютом. Лиам занимает угол П-образного дивана, Шон с бокалом вина приземляется справа от него. В противоположный угол забивается Матвей, к которому тут же приклеивается Ингрид, не выпускающая из рук свое просекко. Мы распределяемся по комнате, как фигуры на доске, стараясь сохранять дистанцию.