Эмми садится чуть впереди, поочередно перебирая яркие коробки и пакетики.
Предпочитаю наблюдать за этой «идиллией» издалека. Суечусь у стола, наводя видимость порядка, а на деле — просто выигрываю время, чтобы не входить в этот душный круг, где каждый вдох дается с трудом.
Ингрид выбрала для неё сиреневый рюкзак с принцессами и куклу в пышном платье того же цвета.
— Надеюсь, ты льюбишь Барби и фиолетовый? Я в детстве льюбила, — воркует она, пытаясь заглянуть Эмми в глаза.
Мои брови непроизвольно ползут вверх от «тактичности» дочери. Я её такому не учила.
Честное слово.
— Не люблю кукол. И этот цвет тоже, — отрезает мармеладина, толком не рассмотрев подарки, пихает их обратно в пакет.
Хочу сделать замечание, но Лиам меня опережает, громко и очень вовремя прочищая горло.
— Спасибо, Грита!
Я улыбаюсь.
Мысль о том, что исковерканное имя бесячей сучки звучит как песья кличка, приводит в восторг. И, судя по тому, как неоднозначно усмехается Аристов, глядя на нашу общую дочь, он со мной солидарен. «Грита» выдавливает ответную улыбку, однако градус её настроения стремительно падает.
Шон вручает маленькой вредине огромного медведя из её любимого отдела и набор для творчества «от скуки в самолете».
— Спасибо, Шон. Я назову его Тед.
Забавный и очень колючий факт: с тех пор как в нашей жизни возник биологический отец, все медведи от Шона получают одно и то же имя, меняется только порядковый номер. Эмми маркирует их как отработанный материал.
Вступивший в эту негласную гонку Матвей протягивает ей свой пакет, в котором дорожная подушка и массивные наушники с надкушенным яблоком на упаковке.
— Мне очень нравится, Мо... — впервые за вечер расцветает в нежной улыбке дочь, давая всем присутствующим понять, кто здесь выиграл конкурс на лучший подарок. — Ли, ты дашь мне песенки на своем телефоне слушать?
— Разбойница, — с озорной хрипотцой снова привлекает её внимание. — Смотри, что у меня еще есть.
Из-за спины он достает смартфон — настолько розовый, что у меня рябит в глазах. Последняя модель, флагман.
Ни у кого из присутствующих такого больше нет.
Аристов заходит с козырей, и по лицу Миллера я вижу — крыть нечем.
— Господи, Матвей, это перебор!
Бесит его самоуправство: притащил дорогущий гаджет, не обсудив предварительно, как итог нагнув всех.
Раздражает техничность, с которой он утер нос Шону. Бедолага Миллер и без того сегодня не в фаворе — впервые на моей памяти Эмс даже не взглянула на принесенные им эклеры.
Но больше всего выводит то, с какой беззаботностью он продолжает прижимать к себе тупорылую блондинку.
— Спасибо, папуль!
Короткая фраза — и мой маленький сапер подрывает здоровенную мину, которую мы все так старательно обходили. Эмми с разбегу залетает на колени к Матвею, окончательно расставляя приоритеты. Ошарашенный Лиам вскидывает брови до мимических заломов, а Шон погружается в ледяное оцепенение.
Разгром.
Будем честны: на месте дочери я бы тоже больше общалась с крутым телефоном, а не плюшевому конвейеру «Тедов».
С трудом подавив улыбку, разглядываю замешательство «Гриты», которой приходится потесниться. Под напором детской искренности блондинке не осталось ничего, кроме как отползти в сторону. Вид у неё просто бесценный.
Что ж, истина проста: в жизни Аристова всегда будет женщина, способная подвинуть любую сучку одним движением.
Несмотря ни на что, момент до слез трогательный: это её первое «папуля» вместо привычного, отстраненного «Мо». Теперь они наперебой секретничают о чем-то своем; не переставая улыбаться, Матвей склоняется и что-то шепчет ей на ухо.
В эту секунду реальность для них общая, и нас всех из нее просто стерли.
— Я, пожалуй, поеду, — вздрагиваю, пошатнувшись на месте. Не заметила, как Шон подкрался сзади.
— Ты чего? Мы же еще десерт не ели. Шо, ты расстроился? Брось…
Притягиваю его за шею, стараясь утешить, как могу. Но Миллер уже выставил внутренние барьеры.
— Правда, Ми, я сыт. — И имеется в виду не пища. — У меня гора работы, нужно разгрести всё до наших мини-каникул, не хочу, чтобы нас хоть что-то отвлекало друг от друга.
Последнее он говорит нарочно громко — для всех.
Наши губы встречаются в невесомом касании.
Нехотя соглашаюсь, отступая на шаг, озадаченно смотрю на четыре пары глаз, внимательно наблюдающих за нами.
Сухо попрощавшись, Шон уезжает, забирая с собой нечто важное. Я пока не могу понять, что конкретно, но с его уходом в гостиной будто аура меняется.