Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.
— Поехали? — бросает команду «Грите», не глядя на неё. — У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.
«Мирослава».
Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода — я снова была его Мирой.
Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.
И, кажется, тот раз действительно был последним.
Теперь окончательно — Мирослава.
Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.
Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».
Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах — её звонкое, на всю комнату: «папуля».
— Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… — шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.
Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.
Эмми горит.
Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью — цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.
Выжигающая лихорадка.
Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.
Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет — единственное, что имеет вес.
Там, за порогом детской, весь остальной мир перестал существовать.
Всё потеряло значимость в ту секунду, когда я почувствовала жар…
29
Дергаюсь, присев на постели, когда с тихим щелчком дверь палаты открывается.
С появления Эмс на свет нас всегда было только трое.
Во всей случившейся суматохе я забыла сообщить о случившемся Матвею и теперь не без удивления наблюдаю за приближением широкоплечей фигуры в белом халате.
От осуждения в его взгляде неуютно. Закусив щеки изнутри, я наблюдаю за тихим гневом Аристова.
Эмми недавно заснула, температура начала падать всего час назад. Но медленно, очень медленно.
— Какого черта? Я узнаю от своей девушки, которой сообщил твой жених, узнавший от твоего друга, что моя мать и его дочь в больнице? — он шепчет, но делает это так, что сквозь землю провалиться охота.
Я вообще никому ничего не сообщила. В транс впала и вышла только сейчас, кажется.
Неуютная скованность переходит в агрессию. Он-то спал этой ночью или чем там занимался со своей малолеткой?!
Это я со вчерашнего вечера места себе не находила.
— И тебе доброго утречка. Не шуми, она только что заснула, — хриплю, сдвигая к переносице брови. — Температура падает, ты можешь возвращаться к своей «девушке».
Шиплю не без яда во фразах.
Правда, Аристов быстро сдувает всю мою спесь, больно хватая за запястье и, рывком дернув вверх, выталкивает в больничный коридор, а затем и на пожарную лестницу, подальше от косых взглядов дежурных сестер.
Холод пожарной лестницы пробирается сквозь тонкую одежду, но внутри у меня полыхают пожары. Я понимаю, что он прав: отец должен был узнать первым, но его недружелюбный, обвиняющий тон гасит во мне любое желание извиниться. Вместо этого в горле горьким комом стоит имя Нельсон.
— Как благородно с твоей стороны, Матвей. Оторвался от своей куклы ради визита в больницу? — ядовито бросаю я, пытаясь высвободить руку. — Небось сильно расстроилась, что прервался ваш «интимный досуг»?
Меня трясет. Я почти физически чувствую на нем запах её приторных духов. Сама мысль о том, что он приехал к нам с дочкой прямиком из её постели, невыносима.
Завожусь, истерикой на грани обморока от бессонной ночи и ревности, которую отчаянно пытаюсь отрицать.
— Перестань, — глухо роняет он.
Не обращая внимания на мои протесты, Матвей делает шаг и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.