Я никогда не была ярым фанатом подобных развлечений, не люблю жестокость и не терплю грубость, но сейчас, стоя так близко…
У Аристова всегда было красивое тренированное тело. В нос бьет металлическо-мускусный запах. Жадно разглядываю, будто впервые вижу голый торс, покрытый потом и мазками крови, уверена — ему сейчас больно.
Он придавлен навалившимся сверху противником, и…
Матвей не защищается, просто позволяет себя бить. Впечатление, что уже сдался.
Трибуны беснуются, требуя финала, а я стою в двух метрах от сетки и не могу дышать.
Ну уж нет, я хотела, чтоб он проиграл, но не так. Давай же, башка моайская, поднимайся и дерись!
Гонг глушит мой всхлип.
Конец раунда.
Противник нехотя поднимается, а Матвей остается лежать еще секунду, тяжело хватая ртом воздух. Судья что-то кричит, не совсем понимаю, в качестве кого тут Илья, но, не дожидаясь команды, он залетает в клетку плечом к плечу с катменом. Одним резким движением отшатнув в сторону двоих секундантов, пытавшихся втиснуться со стулом, Баранович буквально падает на корточки перед Аристовым.
Медленно перевернувшись, Матвей садится, привалившись спиной к сетке — прямо напротив того места, где замерла я.
Илья что-то неистово выкрикивает, пытаясь пробиться сквозь гул трибун к Матвею. Тот замер под огромным медиакубом, где на повторе крутят его же собственную агонию. Аристов упорно, по-бычьи, трясет головой, пытаясь разлепить заплывший, залитый кровью глаз.
Он не слышит. Не понимает. Резкий, рваный рывок головы — и по скуле размазывается багровая жижа. В этом движении столько тупой боли и упрямства, что меня прошибает холодный пот. Он на грани, и Илья это видит, но Матвей уже в том состоянии, когда между ним и миром стоит только эта кровавая пелена.
Еще одно резкое движение.
Контакт глаза в глаза.
Внутри меня бьется маленькое существо, выписывая восьмерку.
Вокруг — первобытный хаос, слепящие вспышки камер и безумный рев трибун, но мы смотрим только друг на друга.
Матвей замирает. Кажется, он не может поверить, что я здесь. Да я и сама не верю, что вместо заготовленных проклятий с губ срываются лихорадочные молитвы всем богам октагона. Секунда растягивается в вечность, выжигая всё лишнее.
Его лицо — страшное месиво из гематом и рваных сечек, живое воплощение боли.
Но на губах внезапно расцветает пугающая, кровавая, но вместе с тем такая родная улыбка.
— Держись... — шепчу. — Во имя Джона Джонса, МакГрегора и Хабиба.
Вцепляюсь пальцами в стальное заграждение и нервно сглатываю, когда различаю между его зубов ту самую розовую капу с желтым тиснением и раздувающимся пузырем жвачки.
Сделав жадный глоток воды, Мо сплевывает розовую пену в ведро и, оттолкнув руку Ильи, рывком поднимается на ноги.
Он больше не похож на проигравшего.
Уж не знаю, с какой целью мне влепили бан на посещение боя, но кажется своим появлением я снова спасла его жопу.
33
В ушах стоит гул, похожий на шум океана, сквозь который пробивается железный голос анонсера.
— Единогласным решением судей… — гремит под сводами, разрезая хаос выкриков. — Победитель… и всё еще непобежденный… Матвей «Русский Медведь» Аристов!
Судья вскидывает его руку вверх, но Аристову ровно — он не обращает внимания ни на него, ни на дерущих глотки болельщиков. Всё его внимание приклеено к моему лицу.
Да, милый, я не мираж. Твоё слово не решает ничего: захотела — пришла, и никто не остановил, как видишь.
Вместо отбытия в десятую раздевалку мечусь из стороны в сторону, не находя себе места. Внутри всё клокочет. Я ненавижу его за эту победу, за то, что он снова выстоял, заставив меня умирать от страха каждую секунду… и одновременно, боже, я так рада, что он покидает клетку на своих двоих.
От этой радости начинаю злиться еще и на себя. Наверное, это нестерпимое желание придушить того, за кого секунду назад молила всех богов восьмиугольника, и есть та самая непостижимая женская суть. Она выжигает меня изнутри, не оставляя места ни логике, ни гордости.
Матвей рвется ко мне, делая шаг к сетке, но Илья и секунданты преграждают ему путь — регламент, мать его.
Нужно дождаться официального завершения, пожать руки, выслушать дифирамбы.
Баранович оглядывается на меня и, сердито качнув подбородком, указывает мне направление, напоминая, что я должна делать.
Срываюсь с места, улавливая за спиной скрип открывающейся калитки. Аристов бешеной псиной не выходит, а слетает по ступеням. Игнорирует вспышки камер, отталкивает протянутые руки фанатов и прессу. Он идет напролом, сметая охрану в техническом коридоре, чтобы добраться до меня. На его лице, перепачканном кровью, всё шире расцветает безумная, пугающе теплая улыбка.