Ненавижу!
— Ты пришла, — выдыхает он, настигнув меня в шаге от раздевалки.
От него пахнет железом, тайской мазью и победой.
— Ненавижу тебя, Аристов! — визжу, вспомнив слезы нашей дочери и свои собственные.
Вложив всю свою обиду в один удар, замахиваюсь и со всей дури бью его кулаком... целясь в самоуверенную рожу, попадаю почему-то куда-то в скулу.
Хруст.
Боль.
Темнота в глазах.
Пошатнувшись, валюсь на колени, прижимая руку к груди, истошно вою от невыносимой боли. Большой палец зажат внутри кулака — я слышала, как он хрустнул. Кажется, сломала.
Матвею мой выпад — как комариный укус. Он даже головы не повернул, лишь слегка передернул челюстью. Зато мой крик действует на него хлестче любого джеба.
— Дура ты, Мирослава... — рычит, подхватывая на руки, как пушинку.
Задохнувшись, выпускает болезненный хрип, перехватывая себя под ребра, но меня не выпускает, мертвой хваткой держит. Впихивает в раздевалку, не обращая внимания на мои попытки брыкаться и молотить его по спине здоровой рукой.
С размаху шарахает дверь перед самым носом у суетящейся команды. Где-то на периферии мелькает перекошенное лицо Шона, который пытается прорваться следом, но не тут-то было.
— Пошли вон все! — рявкает и скрежещет задвижкой Матвей.
Мы остаемся наедине в тяжелом, спертом пространстве локер-рума, пропитанном едким камфорным духом разогревающих мазей и сырым запахом железа. Воздух, кажется, можно резать ножом.
Опустив меня на ноги, Аристов придавливает предупреждающим взглядом. От его перегретого тела исходит легкий пар, как от перегретого мотора. Глаза горят — в них всё еще плещется безумие последнего раунда. Матвей шагает на меня, обхватывая лицо по-прежнему забинтованными ладонями.
Ну уж нет.
— Убери от меня свои грабли! — роняю резко, выкручиваясь.
Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.
— Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? — злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.
— Думал, так будет лучше, — отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.
Бело-красные ленты гулко падают на кафель.
— Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!
— Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? — криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.
— Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!
— Наша.
— Что?
— Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», — произносит с тихой вибрацией в голосе.
— Да пошел ты! — я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. — Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?
Я хватаю первое, что попадается под руку — этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, — и швыряю со всех сил.
Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.
— Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!
— А что я должен был сделать, кастрировать себя?! — рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. — Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у меня эти годы с дочерью!
Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.
— Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?
Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.
Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!