Собираюсь отступить, но реальность взрывается в момент соприкосновения его рук с моими белыми.
Огромные, тяжелые, обжигающие ладони впечатывают меня в пространство между его разведенных ног. Матвей утыкается лбом в низ моего живота, туда, где между резинкой штанов и краем топа — тонкая полоска ничем не защищенной кожи.
Он трется об меня, как кот, выпрашивающий ласки. Тяжело, властно, ломает все мои барьеры.
— Снова меня с кем-то перепутал, Аристов?! Отпусти сейчас же! — упираюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть этот кусок раскаленной скалы. — Отпусти!
В голове — сплошной мат. Я проклинаю себя за тот момент, когда не высадила его из такси, не отправила к Ингрид, не стерла из памяти.
Он же, пользуясь своим положением, только крепче вжимается в меня. Секунда, вторая... Растворяюсь в приятном покалывании его щетины, царапающей мою кожу, там невидимые ожоги остаются.
То ли от боли, то ли давая мне шанс, Матвей ослабляет захват, чем я успешно пользуюсь. Вылетаю из ванной, как ошпаренная, приваливаясь спиной к закрытой двери. В полуосвещенном коридоре дышать легче, но сердце колотит в ребра с болью. Кожа на животе горит, покрываясь пятнами — клеймо его близости.
— Придурок... Какой же ты придурок, — шепчу, пытаясь унять дрожь губ, прикрывая их рукой.
Ну уж нет. Больше я к нему не подойду. Ни на шаг.
Быстро решаю перепоручить всё Лиаму. Пусть он несет ему шмотки, пусть он мажет его перекисью. Потому что если я зайду туда еще раз — случится беда. Та самая, от которой не отмыться.
36
Матвей
Ускакала. Попрыгунья, блядь.
Воспользовалась секундным расслаблением и испарилась, оставив после себя только едва уловимый ягодный запах, от которого в голове замыкает все контакты.
Льющийся из-под потолка кипяток не дает послабления. Кисти и лицо горят от прямого контакта с ее телом. Стою в душевой, опираясь на вытянутые перед собой руки. Пар забивает легкие, оседая на стекле мутной пеленой, а мне мало. Мне холодно.
Я будто снова и снова проваливаюсь под лед. И этот лед — вся моя жизнь последние месяцы. Или даже годы.
Пытался забыть? Да.
Пытался выплыть за счет зала, забить голову чужими лицами, контактами, спаррингами. Не вышло.
Она, сука, в каждом моем вдохе.
Я вижу ее в нашей дочери — в растерзанных косичках, в том, как малая морщит нос, в каждом жесте. Мои девочки пахнут одинаково. Вкусно. Всем тем, что я когда-то ненавидел в детстве, и всем тем, что стало пахнуть домом, где было тепло и уютно, а она была там хозяйкой.
Моя первая любовь, которую я так и не смог переварить. Люблю, сука, как же сильно я её до сих пор люблю. До искр в глазах, до хруста в ребрах.
То, что она вывалила про петуха… это не просто вынос мозга. Это контрольный на вылет.
Её синие глаза в тот вечер, четыре года назад. Испуг, слезы, то, как она цеплялась за мои руки, умоляя простить и поверить. А я?
Трясу опухшей мордой, стряхивая розовые капли к ногам.
В то время я был занят спасением собственного эго. Думал: если дам слабину, переступлю через себя — перестану быть мужиком. Парадоксально, что именно тогда я и перестал им быть.
Жалел себя. Проклинал ситуацию. Винил её, лишь бы не подохнуть от ненависти к самому себе.
А она… спасательница хренова. Маленькая, глупая дурочка, которая решила вывезти всё дерьмо в одиночку.
Савин — гандон. Был бы этот утырок на свободе — вскрыл бы его голыми руками. За себя. За них. За потерянное время.
Прислоняюсь лбом к кафелю. Бровь приятно холодит контакт с гладкой поверхностью.
Черт знает сколько так стою. В какой-то момент появляется потребность в боли. Ударяюсь раз, другой — тупо, ритмично. Разбитая бровь отзывается вспышкой боли, рассечение становится глубже, удовлетворяя нужду. Горячая вода, смешиваясь с кровью, окрашивает пол в розово-красный.
Так правильно ощущается. Физическое всегда понятнее того ментального, что в груди дырой зияет.
Она была совсем одна. Совсем.
Видел ведь на благотворительном вечере панику во взгляде, чувствовал неладное. Заторможенность её за стыд и страх передо мной принял. Взбесился, увидев её с латентным чмом. Настю в отместку в темный угол потащил, назло набросился с поцелуями, за малым не выебал. Так хотелось отомстить Мечниковой.
О том, что Настя на меня запала, знал. Несколько лет смотрела на меня влюбленными глазами — ей только повод дай. Я и дал, несмотря на свои же правила — не спать там, где ешь.
Воспользовался? Да.
Честно? По-моему, абсолютно.