У Дейва, помимо пунктов договора, была лишь одна личная просьба: чтобы его дочка, Ингрид, улыбалась почаще.
Контракт простой: за год я должен вырастить ему чемпиона.
Кто-то в кризис среднего возраста покупает байк или дом на колесах, кто-то разводит породистых псов. У Нельсона пунктик другой — нереализованная мечта юности. Ему нужен свой гладиатор, личный пес, который будет жрать с руки и выполнять команды.
Он метил на меня, заманивал всеми благами мира, пока я трижды не разжевал ему, как дебилу: я слишком стар для этого дерьма. Ему нужна молодая кровь, а я — лишь тренер, проводник в мир большой боли.
Встану в строй — займусь его «проектом». А там либо продление, либо расход в разные стороны.
Тогда, в Москве, этот план казался мне единственным выходом из тупика. Теперь, стоя в этой чужой ванной, я уже ни в чем не уверен.
Жар от воды наконец-то выбивает из мышц эту гребаную свинцовую тяжесть. Боль тупится, становится смазанной, как старый шрам.
Всё время рядом с разбойницей…
Кто бы сказал мне полгода назад, что я подсяду на это — не поверил бы.
А оно вон как: пара месяцев, и я уже «папа».
Втрескался в неё с первого взгляда, как только разглядел в этом маленьком личике свою Бубу.
Сука, до чего же это круто — быть отцом.
Смотрю на Мечникову, на мелкую, и внутри всё переворачивается. Хочу ещё. Хочу пережить это с ней по-настоящему, на двоих. Хочу видеть её с животом, чувствовать, как там «загружается» наш новый мир.
Вопрос только в одном — как её вернуть?
Мирослава на меня почти не смотрит. Ломает комедию, строит из себя железную леди, всем видом кричит: «Смотри, Аристов, как мне охеренно без тебя!»
Но я же не слепой. Я это тело по миллиметру изучил, я каждый её вздох на вкус знаю.
Повадки её сдают с потрохами. Языком чешет, что влюблена в свой «костюм» по уши, а кожа на меня отзывается, как на разряд тока.
Постоянно пихает меня к каким-то левым телкам, а сама искрит так, что воздух плавится.
Ревнует? Или я просто, как последний торчок, выдаю желаемое за действительное?
Бля, запутался в край.
Сегодня опять примчалась. Заведенная, дикая — огонь-девочка.
Я ведь шел на этот бой, готовый сдохнуть красиво. С карьерой попрощался, к проигрышу подготовился.
Сам удивлялся, как вообще продержался столько. Рикардо Сильва сожрал бы меня живьем, будь я хоть трижды здоров. А с тем букетом травм, что я притащил в октагон… ловить было нечего.
После третьего раунда свет начал гаснуть.
И тут Баран влетает в мой угол, падает на колени и начинает втирать свою мотивационную херню:
— Соберись, малая твоя смотрит, не подведи её!
Послал его нахер. Громко и от души.
Мне на эту Нельсон поебать с высокой колокольни.
В последнее время вообще тошно: такое чувство, что Дейв не бойца себе присматривал, а домашнего жигало для дочурки. На выгуле, блядь.
«К ноге, Аристов, а то кости не получишь».
Видимо, это семейство плохо понимает, с кем связалось. Нет у них такой кости, ради которой я бы стал подавать лапу.
Зацепившись глазами за батарею флаконов на полке, разглядываю в непонятках, на хрена их столько.
Выбираю тот, что пахнет чем-то около знакомым, Новым годом — мандарином и хвоей.
Надо соображать, как рвать контракт с Нельсоном.
Логичнее всего — сейчас, пока не впрягся в тренировки его «чемпиона».
Не зря Дейв свой хлеб жрет: в договоре столько мелкого шрифта, в который я не вникал — уверен, при попытке соскочить я проебу большую часть своих активов.
А с голой жопой мне быть теперь не вариант.
Иначе как беду свою возвращать?
С Миллером тягаться — ресурсы нужны.
К чему она привыкла? Брюлики, шмотки, подушка безопасности для нашей разбойницы — я обязан обеспечить им мягкую посадку.
Любовь любовью, но вырывать их из комфорта в нищету я не имею права.
Голова тугая, в ней мысли ворочаются.
Всё кажется фикцией. Вдуплять не могу, как смог выйти из клетки с поясом и на своих двоих.
Мечникову увидел — и открылось второе дыхание.
Сдохнуть на её глазах — непозволительная слабость.
Каким образом Илюха, старый еврей, протащил её в самый эпицентр, к краю, — загадка.
Красивая, картинка из прошлого, перепуганная и бледная в здоровенном дедовском костюме...
Родная до боли. Своя в доску.
Я просил, чтоб её не было, чтоб не видела слабым.
Смыв остатки мыла, выбираюсь из кабины. Обтираюсь белоснежным полотенцем, пачкая его сукровицей и остатками сочащейся крови.
После швыряю его на пол, в ту же кучу, где валяются мои шмотки, которые она с меня стягивала своими крохотными пальчиками.