Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.
Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.
На первом этаже мерцает тусклый свет.
Голоса.
Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.
— Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?
Я сползаю по ступеням.
На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.
Дыхание свистит.
В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.
Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.
Вторая — та самая, в фиксаторе, — прижимает к уху телефон.
— Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... — Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. — Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.
Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.
Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.
— Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, — молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это не любит. Он воду до рта донести не в состоянии! Ваша Нельсон — тупорылая дура, сама виновата. Номер в «Плазе» для чего? Он, по-вашему, терминатор? Где ваша человечность...
Я криво усмехаюсь в темноту.
Моя Бубу.
Моя маленькая воительница.
Готова загрызть за меня любого, даже женишка.
— Нет, приезжать не нужно. Я сказала — нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...
Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.
Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.
Тело — чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.
Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.
Замираю, не решаясь коснуться.
Боюсь разрушить обоих этим резонансом.
38
— Спасибо, — голос звучит рвано и некрасиво, он похож на смявшуюся фольгу.
— За что ты меня благодаришь, Аристов? — в её тоне, собственно, тоже ни единой живой ноты, полная пустота.
Встаю вплотную, вдыхая запах детства и теплого лета. Рубашка на одной пуговице — жалкая преграда, сквозь которую я жадно впитываю её тепло.
Нас обоих колотит.
Болезненная судорога скручивает низ живота, стоит коснуться кончиком носа её затылка.
— За то, что не считаешь меня «терминатором». — Пауза, вдох. — За заботу. — Пауза, вдох. — За то, что Эмми меня любит.
Пауза.
Синхронно вздыхаем. Движение её пышных волос усиливает ягодный аромат — он заполняет лёгкие, лишая возможности мыслить трезво.
— Подслушивать нехорошо, — иронично фыркает она. — Не стоит благодарности, моя реакция — человеческий фактор. — Безразлично ведет плечом, к которому я тут же прижимаюсь губами. — А Эмми… я-то тут при чём? Не понимаю тебя.
Не чувствуя отпора, облизываю пересохшие губы и касаюсь ими тонкой кожи за её ушком. Слышу, как сбивается пульс, ловлю новый судорожный глоток.
— Очень даже при чём, — хриплым шепотом выдыхаю в шею. — Ты могла вырастить из меня монстра в её глазах. Сказать, что меня нет. Или просто стереть из памяти. — Прикусив яремную венку, касаюсь языком, пробуя её кожу на вкус. — А могла сказать, что я вас бросил.
Вытаскиваю из её волос длинную металлическую спицу, и тяжелые пряди тут же рассыпаются по моим рукам жидким шелком.
Кончиком спицы провожу от подбородка вдоль шеи к груди.
— Вместо этого я для неё герой. Она мне всё-всё рассказала. Моя дочь любит меня, Бу. Потому что ты её этому научила.
Трогаю её пальцы, боясь спугнуть мгновение. Забираю бокал, из которого делаю опустошающий глоток, не сводя взгляда с её профиля.
— Алкоголь, — констатирую не без внутреннего облегчения, что-то отпускает. — А я уж грешным делом подумал: залёт. Рад, что ошибся.
— Я тебе не доверяла, — её тихий голос становится острым. — Боялась пить при тебе алкоголь. Думала, захочешь отомстить, отобрать Эмс. Я бы этого не пережила, Матвей. Из всей боли, что ты мне причинил, эта стала бы последней.
Она откидывает голову мне на грудь, а я равновесие поймать пытаюсь. Мало того что физически не выгрести, так еще по душевным болячкам проходится.