Внутри всё вымерзает.
Какой же бред он несёт. Бред же?
Чувствую себя маленьким ребёнком, мнение которого не берётся в расчёт.
Мне не хочется больше ни ланча, ни оправданий, ни его самого.
Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, я пытаюсь протиснуться мимо, выйти из душного пространства, где стены внезапно стали сжиматься, но Шон резко перехватывает моё предплечье мёртвой хваткой. Под фиксатором ноет травмированное запястье.
— Стой. Мы не договорили. Что это за фокусы с переносом свадьбы?
Дёргаюсь, пытаясь вырвать больную руку. Меня тошнит от его агрессии, от собственнических замашек… и от запаха Аристова, который, кажется, въелся мне в поры, пропитал насквозь все внутренности.
Жалкая, уставшая бороться слабачка!
На самом деле я не хотела отменять церемонию. Я хотела услышать, что у меня есть выбор. Что я всё ещё принадлежу себе.
И Матвею ночью я не врала — мне действительно хочется отмыться до скрипа, содрать с себя кожу, настолько всё вокруг стало неправильным, уродливым и вывернутым.
До крика хочется, чтобы Шон повёл себя как «лорд из сказки», в которого я когда-то поверила. Чтобы он обнял и тихо сказал: «Давай разберём, что тебя пугает? Как я могу помочь? Я ведь тебе доверяю…»
Но вместо этого я слышу:
— Ты с ним спишь?
Воздух в лёгких застывает кольями.
— Что, прости?
— Ты спишь с этим Аристовым? — его лицо перекашивается, в глазах полыхает паранойя. — В этом всё дело? Трахаетесь, пока он у тебя ошивается?
Это не вопрос. Это вердикт. Грязный, липкий, околоправдивый. Сколько раз я была в шаге от предательства? Дохрена.
— Пусти меня, Шон! — резко дёргаюсь уже всем телом, вкладывая в рывок всю свою ненависть к осточертелой ситуации.
Каблук некстати цепляется за ворс ковролина, равновесие вылетает за дверь вперёд меня, и я валюсь на узкий консольный столик у выхода с грацией подбитого лебедя — тяжело, нелепо, некрасиво.
Грохот упавшей вазы кажется финальным аккордом этого фарса. Разлетевшаяся по коридору битая керамика звонко разносится эхом, как и мой истошный скулёж.
Влетев в острый угол, тело прошибает искра — чистая, концентрированная боль, от которой в глазах кратковременно темнеет, а проясняется медленно, расплывчатыми пятнами.
Вашу ж мать… Завтра там зацветёт уродливая, иссиня-чёрная гематома. Очередная метка в мою коллекцию разрушений.
— Miss Mechennikova! (Мисс Меченникова!) — гулкие шаги подорвавшегося с насиженного места охранника отстукивают по паркету в стремительно приближающемся ритме: пухляш Майк несётся к нам, испуганно округляя глаза.
— О боже, детка! — меняется в долю секунды Шон. Маска агрессора съехала, обнажая суетливую, липкую заботу. — Прости, я не хотел, ты просто так резко… Дай посмотрю!
— Отстань!
Отказываюсь от протянутой руки, как от чего-то заразного. Помощь Майка тоже не принимаю: меньше всего мне хочется, чтобы ко мне прикасались мужчины.
Внутри всё клокочет. Самостоятельно поднимаюсь и, игнорируя разрастающуюся в боку боль, вываливаюсь на улицу.
Прямиком к проезжей части, не глядя по сторонам, подаю сигнал жёлтым.
— Ми, подожди… — вылетает следом Шон, активно размахивая руками.
— Прости, но аппетит пропал. Напрочь, — обрываю его приближение и любой намёк на общее продолжение дня. — Дай мне время до театра. То, что ты сейчас устроил, только подтверждает мои слова. Я тебя не знаю, Шо. Ты для меня — чужак.
— Давай я подвезу тебя, мы всё обсудим, — заглядывает в глаза, выискивая покладистую и на всё согласную Миру.
— Не стоит. Каждый раз, когда тебе что-то не нравится, ты берёшь паузу «на переосмысление». Теперь этого прошу я, — чеканю каждое слово, запрыгивая на заднее сиденье «Форда».
Дверь захлопываю прямо перед его носом.
Металл звякает — точка поставлена.
Такси плавно вливается в поток, унося меня вперёд. Горло сжимается серией спазмов, кажется, я задыхаюсь. Уткнувшись лицом в спинку переднего сиденья, закусываю губу до крови, чтобы хоть немного сбавить обороты и не пугать водителя — очередного пакистанца или индуса, чьё лицо расплывается в слезах.
Ситуация становится патологически нерешаемой. Шон. Свадьба. Нельсон. Матвей. Имена крутятся в голове, как острые осколки в центрифуге, и каждый прорезает насквозь.
Впереди длинные выходные. Эмми полностью перетянул на себя отец, на работе длинный отгул — у меня образовалась прорва времени, чтобы качественно захлебнуться в собственной хандре. Самобичевание по расписанию.